Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 32)

Слухи о славянском галантерейном магазине проникли даже на окраины. О нем судили-рядили в пивнушках, в мелочных лавочках, на галереях жилых домов, у фонтанов, колонок и колодцев — везде, где только собирается народ; и, как всегда бывает, в устной передаче правда несколько искажалась, преувеличивалась. Утверждали, например, что на магазине Борна нет вообще никакой немецкой надписи, а кое-кто даже божился, что сам видел выведенное по-русски: «Боже царя храни». Впрочем, говорили также, что этот самый Борн — агент и провокатор или что никакого Борна на самом деле нет и вся эта шумиха вокруг славянского магазина — просто ловушка, хотят, мол, толкнуть людей на всякие глупости. И будто филеры незаметно ставят мелом крестики на спинах зевак, глазеющих на Борновы витрины, а потом полицейские уводят меченых в комиссариат, где им бьют морду, приговаривая: «Помни, мерзавец, Прага — немецкий город, и никаких славян тут терпеть не станут!»

Полиция и впрямь явилась на другой день, но лишь для того, чтобы поддержать порядок на улице, потому что огромные толпы пражан, несмотря на вчерашние неприятные слухи, с десяти утра атаковали магазин Борна, еще пахнувший лаком и свежим деревом. Такой напор несколько нарушил стиль элегантной светскости — одну из главных прелестей магазина: покупатели чуть не дрались из-за самых удивительных предметов, о которых вчера еще понятия не имели и думать не думали; то были, к примеру, китайские шелковые ночные туфли, собачьи или лошадиные головы из бронзы для украшения стен, думки, манящие подремать четверть часика, восточные занавеси из бусинок. Но если пострадала элегантность, то пышно расцвела идея, возвещенная красноречивыми вывесками. Для покупателей стало делом патриотического престижа — унести с собой что-нибудь на память из первого в Праге славянского торгового дома. В тот день сотни пражских квартир обогатились безделушками со склада венской оптовой фирмы «Моритц Лагус и Сыновья», поставлявшей Борну львиную долю товаров.

Если пражские торговцы, как уже было сказано, держали по одному, в лучшем случае по два «молодца», сиречь приказчика, то у Борна их было четверо, не считая слуги и ученика; пятым продавцом ловко поворачивался за прилавком сам хозяин, интересный мужчина лет тридцати, с небольшим нервным лицом, украшенным усами и бородкой а-ля Наполеон III. Одет он был по-княжески — в великолепный, с шелковыми отворотами, кайзеррок, сшитый, как видно, у отличного портного; и было куда как странно видеть его узкие, безупречные лакированные туфли мелькающими по ступенькам лесенки, по которой Борн с мальчишеской стремительностью бросался за товаром, уложенным на верхних полках.

Явно было, что Борн за прилавком чувствовал себя как рыба в воде; а умение держать себя свидетельствовало о том, что у него высокая венская школа обслуживания покупателей. Если дама сама не знала, чего хочет, и высказывала пожелание в самом неопределенном и расширительном смысле — например, что ей нужно что-нибудь красивое, но недорогое, и чтобы вещь была не бесполезная, но и не обыденная, эдак на два гульдена, — Борн на мгновение задумывался, прикрыв глаза, потом, стукнув себя пальцем по лбу, радостно восклицал:

— Есть, ну конечно, я знаю, что нужно вашей милости!

И он тащил какую-нибудь яркую картонную коробку, нежно прижимая ее к груди, как младенца, но открывал ее не сразу, а медлил, растягивая удовольствие, и, заговорщически поглядывая на покупательницу своими живыми, блестящими глазами, произносил вполголоса:

— Специально для вашей милости, единственный экземпляр!

Но вот он открывал коробку, и очень редко очарованная покупательница не признавала, что он выбрал именно то, что нужно. Это мог быть ларчик для перчаток, обитый тонким плюшем, с медными уголками, или зеркало для туалета, гитара-цитра «Колумбия», на которой мог играть каждый, кофейный сервиз, браслет с брелоками, символизирующими Веру, Надежду и Любовь, — все зависело от вдохновения Борна.

Но Борн не долго выдерживал за прилавком и то и дело убегал в тесную комнатку с окном во двор, которую он выкроил под контору позади первого, главного торгового зала. На голых стенах конторы, обставленной гнутой канцелярской мебелью, были наклеены бумажные полосы с изречениями, составленными самим Борном и выписанными по его заказу рисовальщиком. «Помни: увлечение — опасный советчик!» — бросалось в глаза с передней стены, прямо напротив входа. Там было еще: «Будь всегда бодрым». Дальше: «Руки к делу, сердце к родине». Или: «Помни, ты чех — трудом куешь успех». Еще: «Самая сильная гроза и та проходит». Или: «Сон для отдохновения, а не для лени». Это тоже была одна из бесчисленных идей Борна: он с уважением относился к себе и собственным моральным и практическим принципам, и вот, чтобы никогда не отклоняться от них, увешал ими свою рабочую комнату. Просто, любопытно и действенно.

Прибежав в контору, — что он проделал раз десять в тот памятный день, — Борн всякий раз открывал окно и, глядя во двор, где громоздилась куча пустых ящиков, сжимал виски обеими руками и, глубоко вдыхая свежий воздух, восторженно шептал:

— Успех, это я называю успех!

Или:

— Ты победил, по всей линии победил, Ян!

Итак, Борн покидал покупателей и уединялся вовсе не для того, чтобы отдохнуть, а просто потому, что не в силах был справиться с радостью, не в силах был непрерывно, весь день, прикидываться, будто считает этот невиданный и неожиданный наплыв жаждущей покупать публики чем-то обыкновенным, будто он не потрясен мощью того источника живой воды, который вырвался из скалы, едва он ударил по ней посохом. Надышавшись свежим воздухом, Борн принимался ходить по конторе из угла в угол, улыбаясь как в дурмане, то и дело прислушиваясь к тому, что делалось в главном зале — не слабеет ли шум шагов и голосов. Один раз Борн подошел к столу и написал своим мелким, красивым почерком записку жене: «Все идет преотлично, покупатель валит валом».

Он осушил чернила песком, сложил записку, заклеил и собрался уже кликнуть ученика, чтоб отправить письмецо домой — да вдруг с неприятным чувством представил, как Лиза, вместо того чтобы порадоваться, обязательно подумает что-нибудь кислое, вроде «посмотрим, что-то будет завтра!», и разорвал записку, бросил в корзинку. Еще походил, потом в глаза ему бросился лозунг: «Помни, ты чех — трудом куешь успех» — и он вернулся в магазин. Вскоре его узкие лакированные туфли уже снова мелькали по ступенькам лесенки, опять он доставал откуда-то из-под самого потолка картонные коробки и уверял:

— Специально для вашей милости, единственный экземпляр!

А потом очарованные дамы толковали меж собой:

— Dieser Born ist[20] шарман, светский человек с ног до головы, сразу видно.

К вечеру этого благословенного дня полки нового магазина потерпели такой урон, что Борн вынужден был послать в Вену телеграмму, прочитав которую господин Моритц Лагус, глава фирмы «Моритц Лагус и Сыновья», причмокнул от удивления и несколько раз качнул головой справа налево и слева направо, прежде чем сумел выговорить:

— Na, so was![21]

И старший сын, Гуго, которому отец показал депешу Борна, сказал тоже только:

— Na, so was.

В тех же словах выразил свое мнение и средний сын, Джеймс; лишь младший, Эрик, облек свое изумление в следующую форму:

— Born is a g’mochter Mann[22].

Телеграмма поражала своим торопливым, требовательным лаконизмом:

Шлите немедленно на пять тысяч товару Борн.

2

В одном из городков Западной Чехии, в Рыхлебове, жил столярных и гробовых дел мастер Борн, о семействе которого сложилась легенда, будто были они выходцами из Франции. Будто бы в начале восемнадцатого века царь Петр Великий выписал в Петербург французского скульптора, шевалье по имени де Борн. Заметим в скобках, что borne — французское слово, обозначающее веху, межевой столб, и в гербе шевалье де Борна будто бы было нечто вроде такого столба. По дороге в Россию, куда он отправился со своими детьми — сыном и дочерью — де Борн остановился в Праге, чего ему делать не следовало, так как в гостинице, где путешественники устроились на ночлег, француз был убит и ограблен. Детей его, потерявших мать еще во Франции, а теперь лишившихся и отца, никто не желал призреть, и они пошли куда глаза глядят, кормясь подаянием. Девочка умерла в дороге от голода, а мальчик добрался с сумой до Рыхлебове, и тут его взял к себе бездетный столяр, усыновил и в конце концов передал ему свое дело. Позднее немецкий пастор переиначил фамилию потомков шевалье на немецкий лад: она стала писаться «Bohrn»; но один человек этого рода, уже известный нам основатель прославянского магазина в Праге, придал своей фамилии по возможности чешский вид, опустив приблудное «h».

История эта, хоть и красивая, бесспорно, не имеет для нашего повествования сколько-нибудь важного значения, ибо, если рыхлебовские Борны несокрушимо верили, что город Гренобль, откуда якобы был родом их кавалерственный предок, должен им миллион франков, то наш Ян Борн, единственно интересующий нас, почитал эту легенду нелепым вымыслом. Он убрал ее в самый темный уголок своего сознания, поскольку она неважно сочеталась с его чешским патриотизмом и панславянством.