Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 29)

Движение по имперскому тракту не прекращалось, потому что еще не началось движение по железной дороге. Стояло позднее лето, шли мелкие упорные дожди, и рельсы, это удивительное создание человека, чуть жутковатое своим безмолвным однообразием, покрывались желтым налетом ржавчины. От горизонта до горизонта протянулись они по щебнистой насыпи, послушно следуя всем капризам местности, обегая скалы и холмы, болота и реки, и казалось, нет у них иной задачи и иного назначения, как лежать там, где были положены, слившись в единое целое с деревянными шпалами, и быть всегда и везде строго параллельными.

Порой прокатывалась по ним похожая на игрушку дрезина, два железнодорожника на ней ритмично кланялись, качая рычаги, словно насос водокачки, а один раз промчался, злобно фырча, одинокий паровоз, остановился перед новым зданием станции, где еще работали жестянщики, и набрал воды, чтоб двинуться дальше; а в Рокицанах долго потом с насмешкой рассказывали, какое это, оказывается, сложное дело — набрать воды: машинист никак не мог встать точно под кран, проехал, попятился и опять прокатил мимо, подал еще вперед, и в третий раз проехал, попятился — и опять, батюшки мои, не угадал, уж все думали, так и будет он торкаться вперед-назад до скончания века!

Проходили недели, а регулярное движение по новой дороге все не открывалось, рельсы из желтых сделались бурыми, несчастные дрезинки не в силах были отшлифовать их до блеска, и в городе судачили, что господа там, наверху, по извечной австрийской бестолковости, дорогу-то проложить распорядились, да забыли позаботиться о такой мелочи, как машины с вагонами…

Слишком поспешное суждение — оно отражало лишь страстное желание разных Недобылов, кому железная дорога несла разорение. Однажды вечером — дело было в середине сентября — полицейский, прозываемый, как и во всех маленьких чешских городках, Сабелькой, вышел из ратуши чрезвычайно важной походкой и, остановившись на первом своем посту — у колонны девы Марии, — принялся бить в свой барабан, и бил так громко и долго, как делал только в тех случаях, когда надо было объявить очень уж важную весть, например о войне или о новом налоге. Сабелька кончил барабанить и сунул барабанные палочки в специальную петельку на поясе, только когда убедился, что из всех окон на площади высунулись головы, а из прилегающих улиц сбежался народ. Тогда в приятном сознании напряженного ожидания, с каким люди уставились на его персону, Сабелька вздел пенсне и громовым голосом прочитал официальное извещение о том, что первый пароход проедет по новой дороге перед полуднем двадцать девятого числа сего месяца и что население города приглашается в полном составе для приветствования представителей правительственных учреждений, которые соблаговолят лично принять участие в первом торжественном рейсе.

Второго приглашения не потребовалось. «Пароходы», правда, давно перестали быть диковиной в Чехии, ведь уже добрых семнадцать лет минуло, как первый поезд подкатил к Праге — тогда только от Оломоуца, — но в Пльзеньском крае, в Рокицанах они еще были новинкой. Поэтому в назначенный понедельник двадцать девятого сентября тысяча восемьсот шестьдесят второго года не только на станции, но и вдоль всей дороги, куда хватал глаз, было черно от собравшихся толп.

Прибыли любопытные из Борка, из Свойковиц, из Голоубкова, Мыта, даже из Каржеза — кто на лошади, кто на своих двоих, и все в черном, будто на похороны. Члены магистрата с супругами и знатнейшие горожане прикатили в колясках, бургомистр — на чью долю, конечно, выпала задача приветствовать гостей торжественной речью, которую для него с готовностью написал директор главной школы, ревностный театрал-любитель и ловкий декламатор, — бургомистр явился в новом фраке и в новом цилиндре с шестью блестящими бликами, и молодая его супруга также была во всем новом.

А толпы все прибывали, и к полудню, когда должен был показаться поезд, давка на дебаркадере достигла такой степени, что рота егерей, выведенная для почетного караула, принуждена была встать цепью, чтоб кого-нибудь ненароком не спихнули под колеса мчащегося «парохода». Под деревянной аркой у входа на станцию теснилась стайка девчушек в белом и розовом; задерганные, помятые и испуганные, они стояли рядом с представителями цехов, явившихся под своими знаменами; впереди всех — мясники в белых фартуках, в бархатных шапочках, со страшными топорами на плече; позади них занял место оркестр с начищенными до блеска трубами, а левее, у стенки — городская знать во главе со взволнованным бургомистром, который краем глаза еще раз перечитывал свою речь.

Семейство Недобылов явилось в черном, как все; матушка, заплаканная, без золотого чепца, просто в платочке, но с ожерельем из монет; батюшка чуть-чуть навеселе — он с десяти утра заливал горе в распивочной постоялого двора «У белого льва». А горевать было от чего: происходило-то ведь все в понедельник, день, когда он выезжал в Прагу. За тридцать лет раз пять-шесть всего не мог он выехать в понедельник. Последний такой случай был три года назад, когда умер Лойзик, до этого — в пятьдесят втором году, когда старик схватил воспаление легких, и еще в сорок восьмом, когда в Праге разразилась революция. Мартин, правда, уговаривал батюшку пренебречь распоряжением властей и двинуться по своим делам — но Леопольд Недобыл желал присутствовать при первом появлении этого железного чудища, черт бы его унес в самую преисподнюю; он желал своими глазами увидеть свое разоренье, свое несчастье, горе свое. А уж коли батюшка вбил что в свою толстую круглую голову, — значит, так тому и быть.

В половине первого на горизонте показался дымок, люди зашевелились, выпрямились, члены магистрата поснимали свои цилиндры, а капельмейстер воздел руки, чтобы музыке грянуть, как только появится поезд; тревога оказалась преждевременной. Это был всего лишь закопченный паровозик старинного типа с высокой тонкой трубой — один из тех, что бегали по Чехии еще пятнадцать лет назад. Безопасности ради его пустили впереди праздничного поезда.

А он показался через четверть часа, еще издали оповестив о своем появлении пронзительным свистом; выпуская дым и пар, подкатил он на первый путь — гордый, начищенный паровоз новейшего типа, низкий, угловатый, как коробка, с невысокой воронкообразной трубой, увешанный гирляндами из роз, увядающих на его горячем железном корпусе. Паровоз влек за собой три лимонно-желтых вагона первого класса. Под звуки Гайдновского императорского гимна, с которым беспорядочно смешивались приветственные залпы мортир, из первого вагона спустился господин, отличавшийся быстрыми, нервными движениями, — высший представитель имперского правительства в Чехии, наместник фрайгерр Келлерсберг; его сопровождали два чиновника угрюмого вида, которые держали себя так, словно это они изобрели и построили паровоз. В окнах вагона виднелись лица прочих избранных путешественников, офицеров в парадных мундирах, сановников и представителей сословий.

Пока оркестр играл гимн, все стояли, вытянувшись в струнку; затем, низко кланяясь, к наместнику подошел бургомистр, чтобы произнести свою речь.

— В это историческое мгновение, знаменующее собой переворот в истории нашего края, — начал он дрожащим голосом, но покраснел и совершенно смешался, когда один из угрюмых чиновников приблизился к нему и резким шепотом прошипел на ухо:

— Короче! Короче!

Начало бургомистровой речи, хоть и являло собой дешевую фразу, было, однако, правильным: момент действительно был исторический, и все, кто смотрел на черную махину, тихо стонущую от распиравшей ее скрытой энергии, со струйками пара, стремительно вырывавшимися через все щели, с венком на шее, то есть на трубе, — что придавало ей чудовищно-живой вид, — все очень ясно почувствовали, что настал конец старым временам и начинается нечто совершенно новое. Из людей, собравшихся на дебаркадере, этот конец старого мало кого затронул так, как Недобылов. И тем не менее Мартин был далек от того, чтобы проникнуться ненавистью или хотя бы антипатией к паровозу, тихонько шипевшему перед ним. Он уже дважды испытал наслаждение покойной, быстрой ездой по рельсам. И хотя в императорской Вене ему были знакомы только окраины, он все же успел составить представление о разнице между столицей и сонной провинциальной Прагой: а все потому, думал он, что Вена давным-давно соединена железными дорогами со всем миром; то же самое произойдет и с Прагой, когда будет больше железных дорог. Мартин послушно ездил с отцом, самоотверженно обслуживал упряжку, с готовностью исполнял все желания батюшкиных заказчиков, безошибочно доставлял письма и посылки и передавал наказы. Но он отлично понимал, до какой степени старозаветным было это почтенное занятие, и с первой минуты не сомневался, что если бы даже и не построили железной дороги в Пльзень, он, Мартин, и не подумал бы заниматься извозом до самой своей смерти, а при первой возможности взялся бы за какое-нибудь другое, более выгодное и обещающее дело. Да и что это за ремесло, коли оно приносит — если батюшка говорил правду — всего-навсего тысячу гульденов годовой прибыли!

Пока сын размышлял таким образом, матушка тихонько всхлипывала в платочек; а когда Мартин обратил взор на отца, то сердце у него сжалось, хотя и было не из чувствительных. Старый возчик устремил немигающие, погасшие глаза на беззвучно дымивший паровоз; лицо его было пепельным и неподвижным, только губы дрожали под белыми усами, и весь он казался меньше, чем прежде, словно ушел по щиколотку в землю. «Вот оно, — думал старик, — теперь уж и впрямь все кончено, все кончено. Тридцать лет ходил я с фургоном, а теперь меня — на свалку…» Мощь машины, которую он, кажется, никогда еще не видел так близко, подавляла его; его фургон рядом с этим чудовищем выглядел бы игрушечной тележкой… Опасение, мучившее старика пятнадцать лет, сбылось; мгновение, которого он боялся, настало. Жизнь подходила к концу и казалась прожитой зря.