Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 23)

— Хватит предисловий, рассказывай.

— Так вот, один крестьянин из… впрочем, не важно, где это случилось, главное, произошло это в Австрии, в общем, жил-был один крестьянин, и он как раз запрягал перед домом лошадей, как вдруг проходит мимо жандарм и смотрит — над воротами нет порядкового номера. Вот сказал жандарм об этом крестьянину и себе в книжечку записал, что крестьянин, — пожалуйста, голову чуть повыше, ваше величество, — что этот, значит, крестьянин провинился, не выполнил предписаний. Крестьянин давай оправдываться, что номер у него ночью ветром сбило, а дети унесли в дом и что он, понимаете, ваше величество, сейчас этот номер вынесет и жандарму предъявит.

— Длинновато, — перебил император. — Анекдот должен быть кратким и метким.

— Длинно, зато стоит того, со смеху помрешь, вот ваше величество сами признаете. Побежал крестьянин в дом за номером, и тем совершил второй проступок: оставил без присмотра лошадей. Жандарм вошел за ним во двор, а тут на него залаяла собака — вот вам третий проступок; собака-то была без намордника. Крестьянка увидела это, выбежала привязать собаку, чтоб та не покусала жандарма, а в руке дымящуюся головешку держала — как раз печь растапливала. И это была четвертая вина — неосторожное обращение с огнем. Ну, тут крестьянин из себя вышел и говорит: ах ты, черт тебя совсем побери, ей-богу, нынче и не повернешься, чтоб какое-нибудь предписание да не нарушить! А это, ваше величество, была его пятая, самая большая вина, и за это отвели его прямым ходом в каталажку, потому что это мятежные речи и сопротивление жандарму при исполнении службы. Вот и все, но ваше величество не смеетесь, видно, анекдот мой не понравился…

— Понравился, — холодно сказал император и встал.

«Du mein lieber Gott, — думал он, — какие сегодня у Хорнунга неприятные разговоры!»

3

Предшественник Франца-Иосифа на троне, его дядя Фердинанд I, по прозванию «Добрый», доживавший век в Праге, в годы своего благословенного царствования велел будить себя в девять и завтракал в постели. И так было хорошо, так было удобно и для самого Фердинанда, и для окружающих. Когда же одиннадцать лет назад власть перешла к Францу-Иосифу и он завел свою страшную привычку вставать в четыре утра, — ужас охватил весь двор, и не перечесть было осложнений и проблем в области придворной службы и этикета, вызванных такой жестокой эксцентричностью молодого монарха. Ведь если сам государь поднимался с петухами, то, разумеется, должны были вставать и его генерал-адъютант, и флигель-адъютант, и главный гофмейстер, и начальник дворцовой стражи и лейб-гвардии, и шеф-повар — все! Правда, государь обычно ни с кем не разговаривал, кроме как с камердинером, часов до девяти; но случалось, однако, что иной раз, во время утреннего разбора дел, когда требовалась какая-нибудь справка, он вызывал того или иного чиновника. Так что всем приходилось быть на ногах с рассветом.

Другая, и ничуть не менее сложная проблема, над которой императорские гофмейстеры изрядно поломали голову, был вопрос: как убирать личные покои государя. Кабинет можно было приводить в порядок ночью. Но бога ради, когда

прибирать в гостиной, что между кабинетом и спальней? Ранее четырех часов делать этого было нельзя — пока император почивал, в соседние комнаты запрещалось входить даже на цыпочках. Решили убирать гостиную после четырех, пока государь совершал туалет. Но могло ведь случиться так, что служанки не закончат работу вовремя и будут возиться со своими щетками и тряпками, когда государь, уже умытый и одетый, пройдет через гостиную, чтобы начать рабочий день. Что тогда? Как должны служанки его приветствовать? Так же ли, как камердинер, то есть формулой «припадаю к стопам вашего величества»? Или обычным «хвала господу Иисусу Христу»? И какую позу надлежит им принять? А что, если одна из них окажется в это время на лесенке или, наоборот, на коленях, вытирая пыль под кушеткой? Как предусмотреть все те положения, все позы, которые служанки могут принять во время своей работы, как охватить все это многообразие и подчинить его единой формуле учтивости? Да и если такая формула была бы счастливо изобретена, одобрена и предписана — все равно возникает вопрос: как император, проходя через гостиную, должен реагировать на приветствие женщины с ведром или метелкой? Допускает ли этикет, чтобы император, божьей милостью повелитель великой империи, так начинал свой день?

Огромные проблемы, непреодолимые трудности, твердый орешек! Много месяцев прошло после воцарения Франца-Иосифа, а его придворные чины бесплодно бились над этими вопросами и никак не могли прийти ни к какому решению. Гостиная для верности не убиралась вовсе, решение не приходило, и, вероятно, так никогда бы и не пришло, если бы не блистательный князь Феликс Шварценберг, умный и циничный канцлер и советник первых четырех лет царствования Франца-Иосифа. Князь разрубил гордиев узел, бросив растерянным и смущенным гофмейстерам:

— О каких это служанках вы все толкуете, meine Herr schaften? Никакие служанки не могут приветствовать императора, так как его величество попросту не замечает таких особ, тут и спорить не о чем.

Такая решительная формула была принята раз и навсегда, принята к необычайной радости всего двора. Итак, в то утро, о котором ведется наш рассказ, император прошел через гостиную в сопровождении Хорнунга, несшего лампу, не замечая двух бабок, натиравших паркет. Государь их не заметил, и все же, как всегда при виде них, у него чуть сжалось сердце — их тихое, серое присутствие напоминало монарху о его великолепном канцлере, единственном человеке в мире, которым когда-либо восхищался Франц-Иосиф.

Ах, какой был кавалер! Великосветский барин, элегантен, небрежен со всеми, кроме красивых женщин, из той же семьи, которая дала одного из победителей под Лейпцигом, — князь Феликс, прежде чем стать австрийским канцлером, прошел короткую, но пеструю дипломатическую службу, то и дело прерываемую любовными интригами. В Петербурге через одну из своих любовниц он связался с декабристами и едва-едва избежал ареста, в Лиссабоне его бесчисленные любовные похождения настолько возбудили против него народ, что князя забросали камнями, в Лондоне он влюбился в прекрасную супругу лорда Элленборо и бежал с нею в Париж. Этот великосветский щеголь потому, должно быть, импонировал Францу-Иосифу, что был во всем его совершенной и полной противоположностью — особенно в отношении к женщинам. Влияние князя Феликса на формирование характера молодого государя и на судьбы австрийской державы было велико. Именно он разогнал в сорок девятом году революционный учредительный сейм в Кромержиже, именно он внушил Францу-Иосифу мысль, что единственно надежная опора трона — это армия. Именно князь Шварценберг изобрел для императора титул верховного главнокомандующего. И именно князь Шварценберг ввел в состав своего кабинета бывшего «баррикадника», некогда активного социалиста адвоката Баха, человека, которому суждено было стать позднее могущественнейшим и ненавистнейшим в империи министром. На вопрос государя, зачем он привлек на службу человека столь тяжко скомпрометированного, князь Феликс тогда ответил коротко: «Пусть палачом этой шайки будет один из них, к чему нам руки марать?»

Таким был князь Феликс Шварценберг. Он не оставлял в покое женщин даже на пятьдесят втором году, когда был уже серьезно болен, сожжен, съеден слишком быстрой, слишком жадной жизнью. Как-то утром он тщательно подбирал пышный букет для красавицы — польской шляхтянки, за которой ухаживал и которая согласилась дать ему свидание после бала; спрошенный, придет ли он, князь отвечал:

— Безусловно — если буду жив.

А вечером, одеваясь к балу, упал и умер, оставив своего юного царственного питомца без опоры, без совета. «Ach du mein lieber Gott, — грустно повторял Франц Иосиф, думая о короткой, но блестящей жизни своего канцлера, — насколько все-таки приятнее быть простым князем!»

Император вошел в свой кабинет; он окинул взором эту небольшую, в темных обоях, комнату, где висели портреты предков — их лица призрачно выплывали из темноты по мере того, как на них падал свет Хорнунговой лампы, — и печаль разом слетела с него. Он бодро направился к письменному столу, на который смотрел со стены овальный портрет императрицы, его капризной безрассудной Сиси, и с нетерпением склонился над стопкой бумаг из военной и министерской канцелярий, приготовленных для нею со вчерашнего вечера. Рядом с делами, пришпиленное к столу кнопками, лежало аккуратно расчерченное, выписанное каллиграфическим почерком расписание рабочего дня императора, перечень писем, которые он должен был сегодня написать, депеш, которые следовало отправить, утвержденных им аудиенций. В левом же углу стола был большой отрывной календарь, позади которого прятались щеточки и метелочка для пыли: государь имел привычку сметать со стола и с бумаг малейшую соринку или крошку.

Поставив лампу на стол, камердинер спросил, чего желает государь к завтраку, и не принести ли медную грелку для ног. Но Франц-Иосиф, уже погрузившийся в изучение бумаг, лишь нетерпеливо махнул рукой.

Бумаги, бумаги, бумаги. Разбирать бумаги, подписывать бумаги, читать бумаги было единственной страстью этого нестрастного человека, его прочнейшей опорой, важнейшим содержанием жизни. Бумаги, аккуратно сложенные на столе, внушали иллюзию, будто и держава его столь же упорядоченна. Люди лгут и притворяются — документы же, как полагал император, лгать и притворяться не умеют. При личном общении с министрами и дипломатами он мог порой увлечься и сказать лишнее, о чем потом сожалел, но изменить ничего уже не мог. Сидя над бумагами, можно было хорошенько обдумать всякое слово, всякий шаг, взвесить все «за» и «против» и выбрать лучшее из решений. Где бы он ни был, в Вене или Бад-Ишле, в Шёнбрунне или в Лаксенбурге — везде он с самого утра занимался бумагами, не прекращая этих занятий даже в дороге: подобно Филеасу Фоггу, чье удивительное кругосветное путешествие взбудоражило всю Европу несколько лет спустя, император Австрии даже в поезде не смотрел в окно, не развлекался сменяющимися видами, а сидел над бумагами, разбирая дела. И недавно, в Вероне, пока войска его истекали кровью, терпя поражение под Сольферино, — Франц-Иосиф за письменным столом рассматривал дела; уже упомянутое свидание с Наполеоном в Виллафранке было ему особенно неприятно тем, что отвлекло от бумаг. Бумаги вызвали и первую размолвку в его вообще-то не удавшемся супружестве; даже когда он, по собственному выражению, был счастлив и влюблен, как молоденький лейтенант, он не позволил отвратить себя от своего, как ему казалось, долга; и для его нежной, слишком, пожалуй, женственной Сиси было неприятным сюрпризом, холодным душем и горьким разочарованием, когда молодой супруг после первой брачной ночи поднялся в четыре утра и отправился в кабинет заниматься делами. Он не оставлял этих занятий, даже когда из Франца-Иосифа превращался к графа фон Хоэнэмз, под каковым титулом он скрывал свое величие, выезжая инкогнито за границу. Разбирая бумаги, он в полной мере был самим собой, тогда он был повелитель, верховный арбитр, высочайший бюрократ империи. В делах, ежедневно подготавливаемых для него, сосредоточивалась вся жизнь его народов, и он решал эти жизненно важные вопросы или откладывал их «ad acta».