Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 25)
— Любопытные наблюдения, — сдержанно отозвался монарх и, желая окончить беседу с неприятным человеком, спросил: — Жалобы у вас есть?
— Нет, ваше величество, — ответил Гафнер; потом, вдруг сильно побледнев, выговорил: — За исключением… за исключением того, что условия, в которых находятся солдаты венского гарнизона, убийственны для здоровья, страшны, невыносимы, ваше величество! Солдаты не отдыхают, потому что командиры полков имеют обыкновение непрестанно будить их ночными тревогами, состязаясь, чей полк построится первым.
— Боевая готовность — очень важный элемент в воинском воспитании, — нахмурясь, возразил император.
— Но тут речь идет не о боевой готовности, а о развлечениях некоторых командиров, заключающих между собой пари, — резко произнес Гафнер. — Солдатам не разрешено спать раздетыми, чтоб не испортили результата. Никто и представления не имеет, какой ужас скрывают чистые мундиры и блестящие сапоги наших солдат.
— Кто командир вашей роты? — спросил император, желая остановить поток неприятных речей разволновавшегося Гафнера.
— Им был господин капитан Швенке, — ответил тот; теперь не только лицо его было бледным, но и губы заметно полиловели. — Но за убийство своего фельдфебеля-счетовода капитан Швенке отправлен в отпуск для поправки здоровья, так что временно командую ротой я.
Услышав такие слова, император откинулся на спинку кресла — если б он стоял, он отступил бы на шаг, что было у него признаком величайшего неудовольствия.
— За убийство? Что вы говорите, обер-лейтенант?
— К сожалению, правду, ваше величество. Господин капитан Швенке в пьяном виде забил насмерть своего фельдфебеля кочергой, но не был за это ни арестован, ни предан суду, а лишь отправлен в отпуск. Есть свидетели — полковой аудитор присутствовал при показаниях умирающего, полковой врач отделил от трупа раздробленный череп как corpus delicti[17]. Дело совершенно ясное, но тем не менее, — тут Гафнер совсем не по-военному, непростительно развел руками, — капитан Швенке остался безнаказанным, зато один рядовой нашей роты, правдиво написавший об этом в письме домой, приговорен к мучительной смерти под шпицрутенами.
Император не отвечал. Лишь некоторое время погодя он густо покраснел.
— Господин обер-лейтенант, вы пьяны, — глухо сказал он, прижимаясь к спинке кресла. — Наказание смертью через порку в нашей армии не существует.
— Позволю себе возразить вашему величеству, — сказал Гафнер. — Десятикратное прохождение сквозь строй, к которому приговорен мой солдат, кончается смертью, и потому я разрешил себе без околичностей говорить о смертной казни с помощью шпицрутенов. Физически просто невозможно выдержать это наказание тому, кто не обладает чрезвычайно крепким телосложением.
«Что теперь? — думал император. — Что бы сделал сейчас на моем месте князь Феликс, будь он жив? Да ничего бы не сделал, потому что не позволил бы возникнуть подобному положению».
— Наказание совершилось? — спросил он, с неприязнью поднимая глаза на бледное взволнованное лицо и траурные усы посетителя.
— Оно будет произведено утром в субботу на казарменном дворе, предназначенном для таких экзекуций. В мире нет другого застенка, ваше величество, чья почва была бы так пропитана кровью, как этот проклятый двор. Это…
— Приговор не будет приведен в исполнение, — перебил император забывшегося офицера. — Имя вашего солдата?
— Мартин Недобыл; я позволю себе написать это имя для вашего величества. — И Гафнер быстро пошел было к столу, но холодный, изумленный и вместе с тем возмущенный взгляд монарха пригвоздил его к месту.
— Как бишь его фамилия? — спросил он.
— Мартин Недобыл, ваше величество.
А позже Франц-Иосиф сказал начальнику своей военной канцелярии графу Грюнне:
— В Двадцать пятом пехотном полку служит некий обер-лейтенант Гафнер, чех. Человек этот мне не нравится — он держит себя совсем не по-военному и ведет речи, свидетельствующие о… короче, возмутительные речи. Думаю, целесообразно отправить его на пенсию.
ЧЕЛОВЕК ПРЕДПОЛАГАЕТ
1
Неутомимый в своих благодеяниях, Гафнер усладил тридцатисуточный арест Мартина известием, что согласно последнему приказу по армии все военные добровольцы будут постепенно отпущены со службы, так что Мартин сможет немедленно уехать домой, когда отбудет срок наказания.
Это была великая новость, тем более великая, что Мартин давно уже не был тем беззащитным, перепуганным юнцом, как во времена истории с прокламацией. Всего полгода прошло после его исключения из Клементинского конвикта — но он возмужал и повзрослел на несколько лет. Кто был на волосок от смерти под шпицрутенами, тот не убоится уже ни Шарлиха, ни Бюргермайстера, ни Коля. Мартин вернется и будет требовать пересмотра своего дела. Я, господа, добровольно жертвовал своей жизнью для защиты родины; а что сделали вы? И вы еще смеете обвинять меня в подрывной деятельности и государственной измене? Я настаиваю, чтобы вы с извинениями отменили свой несправедливый вердикт и дали мне возможность закончить учение; и скажите спасибо, если я еще не предъявлю вам иск за ущерб, причиненный мне потерей времени.
Если же они не захотят понять эти ясные, твердые слова, Мартин пожалуется благодетелю отца, графу Шенборну, по чьему ходатайству семь лет назад его приняли в конвикт; граф Шенборн, черт возьми, человек не маленький, и ему непременно будет импонировать, что Мартин служил Австрии с оружием в руках. Запертый в тесной вонючей одиночке, Мартин распалял себя такими мечтами до того, что у него от возбуждения начинали стучать зубы, он произносил целые речи и размахивал руками, уничтожая своих недоброжелателей. Все было так ясно, так просто! Полугодовой перерыв ничего не значит для учебы. Он закончит гимназию, а потом… там видно будет. Вовсе не обязательно оставаться ему под эгидой церкви и изучать богословие. Гораздо вероятнее, что он займется медициной или юриспруденцией, ибо там ему не будет мешать его скромное происхождение, и он, Мартин, сможет сделать блестящую карьеру и осуществить свою мечту. Когда-нибудь, богатым и уважаемым, он вернется в Вену и поселится в самом центре, в самом дорогом и элегантном отеле.
Итак, Мартин не падал духом, а, наоборот, был преисполнен планов и отваги, когда наконец раскрылись двери камеры и фельдфебель в канцелярии выдал ему приготовленное уже свидетельство об увольнении, дающее право на бесплатный проезд поездом до Праги. Гафнера, который, как сказали Мартину, был в отпуске, замещал незнакомый лейтенант. Мартину было даже удобнее, что он не застал своего благодетеля: он так безгранично был обязан Гафнеру, что не знал бы, как его благодарить, какими словами оценить его благодеяние и выразить свою благодарность.
Первоначально Мартин думал тотчас по приезде в Прагу пойти к Шарлиху в Климентинум и добиваться своих прав. Так он представлял и рассчитывал во все время заключения; таким было его решение, достойное настоящего мужчины, который ничего не откладывает и без промедления берется за дело. Но в поезде его вдруг начало бросать то в жар, то в холод, заболело горло, а в желудке словно камень улегся. Мартин надеялся, что это безобидная простуда — он мог схватить ее в холодной камере, — но все равно очень уж не ко времени она явилась. Еще до Оломоуца не доехали, а Мартин пылал, как утюг, и вагон, казалось ему, вращался вокруг своей оси, как мельничное колесо. Утром, когда подкатили к пражскому вокзалу, Мартину стало немного легче, жар спал, ослабло давление в желудке и кишечнике, но при одной мысли о том, что надо теперь идти в Климентинум и начать борьбу с господами начальниками, ему снова сделалось худо и по всему телу пошла гусиная кожа, будто сама смерть протянула к нему ледяную руку.
Поэтому, хотя и с тяжелым сердцем, он все-таки решил воспользоваться скорым дилижансом и выбросить на билет одним махом все, что он выручил за свою штатскую одежду, когда продавал ее в Кралодворских казармах; таким образом, у него опять остались те же несчастные пятнадцать гульденов, что и вначале, плюс два гульдена, сбереженные от солдатского жалованья, да бумажка на получение десяти гульденов в случае победного окончания войны с Наполеоном. Это доказывало, что болезнь Мартина была не безобидной простудой и что нашему герою впрямь было очень плохо.
В самом деле, матушка Недобылова, заглянувшая на огонек к своей соседке Ружичковой, сначала никак не хотела поверить детишкам, которые, возбужденно перекрикивая друг друга, прибежали целой стайкой с вестью, что сын ее Мартин только что приехал дилижансом. Быть того не может, подумала матушка, мой Мартин скорее даст себе колено просверлить, чем истратит шесть гульденов на билет! Тем не менее она выбежала со двора в сопровождении соседки — и как раз вовремя, чтобы увидеть на мостике через Падртьскую речку шатающуюся фигуру в грязном солдатском мундире, бредущую на подкашивающихся ногах. И Мартин, достигнув берега, сделал еще два-три шага и, потеряв сознание, упал в объятия своей матери.