Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 22)

А матушка, — ach du mein lieber Gott![15] — матушка не хочет или не может понять, до чего изменились обстоятельства с тех пор, как несколько лет назад я писал ей в сумасбродной самонадеянности, что крепко держу власть в руках и что опасность какого-либо конституционализма предотвращена раз и навсегда. Она не чувствует, что почва в империи накалена так, как не бывало со времен проклятого сорок восьмого года, и что если я хочу умиротворить мои народы, то этого уже нельзя сделать кнутом, а только обещаниями и добрыми словами. Она не хочет простить мне, что я старался подсластить эту пилюлю — потерю Ломбардии — манифестом, где я говорил о необходимости благоустройства Австрии своевременным исправлением законодательства и управления… Она, такая умная и рассудительная, вдруг утратила ориентацию, не понимает, какая необходимость заставила меня прибегнуть к этим обещаниям, она видит в них лишь проявление слабости. Матушка, мой единственный друг и советник, вдруг заупрямилась и мучает меня своим кислым «тебе лучше знать, ты император, не я!» Ach du mein lieber Gott, какое это одиночество — царствовать над пятьюдесятью миллионами!

2

День начинался. Еще за несколько секунд до того, как на куполе придворной библиотеки захрипело во внутренностях старых часов, в коридоре перед покоями императора раздались резкие, старательно-чеканные шаги двух офицеров лейб-гвардии, явившихся занять свое место. Шаги приближались, четкие и поспешные, будто впереди был еще очень далекий путь, который надлежало проделать как можно скорее, — но, подойдя к двери гостиной, рядом с императорской спальней, офицеры, громко пристукнув каблуками, остановились как вкопанные. Строго говоря, личные покои монарха подлежали охране круглосуточно, но Франц-Иосиф, укладываясь вечером спать, обычно освобождал своих лейб-гвардейцев от этой службы — зато требовал, чтобы утром они были на месте секунда в секунду.

Тотчас вслед за этим в коридоре раздался совершенно невоенный звук — то было дребезжание чего-то тяжелого, металлического, что волокли по каменным плитам пола. Часы на библиотеке, после предупредительного хрипения, пробили четыре удара высоким колоколом, сопровождаемые четырьмя ударами басового колокола; дверь сейчас же отворилась, и в спальню без стука вошел, неся зажженную лампу, императорский личный камердинер Хорнунг, по профессии брадобрей, — приземистый пятидесятилетний человек с мясистым жизнерадостным лицом венского извозчика. За ним шел слуга, волоча за ручку железный бак с водой, от которой поднимался пар.

— Припадаю к стопам вашего величества и желаю доброго утра, — сказал Хорнунг, ставя лампу на доску камина.

— Благодарю. Какова сегодня погода? — ответствовал император, спуская ноги со своего жесткого спартанского ложа.

— Несколько свежо, ваше величество, с северной стороны, я измерял, — всего шесть градусов, но небо чистое, и похоже, что день будет солнечный.

— Что ж, это хорошо, я рад.

Пока слуга осторожно лил горячую воду в оцинкованную ванну, еще с вечера поставленную посреди спальни, Франц-Иосиф с деликатной помощью Хорнунга снял ночную рубашку; дрожа от холода, он вошел в ванну. Слуга, намочив и намылив губку, принялся сосредоточенно и важно растирать августейшее тело широкими, размеренными движениями, словно смывал со школьной доски.

Владыка австрийской империи был красивый рослый мужчина с крепкими плечами и узкими бедрами над стройными колоннами ног. Он очень гордился своей внешностью и никогда не упускал случая заглянуть в зеркало, а за столом любил рассматривать свое лицо в блестящих черенках ножей. Появляться по утрам голому перед слугами доставляло ему истинное удовольствие, которого он стыдился и в котором неохотно признавался сам себе, ибо чувство это было низменное, несовместимое с его высоким положением и возвышенной жизненной миссией. Он утешал себя, однако, тем, что и другой император, Александр, отнюдь не первый встречный, поскольку история недаром присвоила ему прозвище Великий, любил купаться обнаженным при своих солдатах. Правда, это было в древности, рассуждал далее Франц-Иосиф, и совсем другие были тогда условия, иной этикет, к тому же, если поразмыслить, то с точки зрения эстетики одно дело, когда Александр Великий на глазах у своих солдат бросался в волны какой-нибудь там македонской реки, и совсем другое, когда меня полощут в цинковой скорлупе. A propos, если Александра прозвали Великим, то какое прозвание уделит история мне, Францу-Иосифу? Об этом он часто размышлял в первое десятилетие своего длительного царствования; и хотя не блистал скромностью, не мог, однако, избавиться от мысли, что прилагательное «Великий» как-то не подходит к его имени.

— Ну-с, что нового? — обратился император к Хорнунгу, который между тем приготавливал свои цирюльничьи инструменты. — Что говорят по поводу Ломбардии и вообще?

— Да из табачных лавчонок, ваше величество, вдруг разом исчезли виргинские сигары, — ответил камердинер. — Будем сегодня поправлять прическу или только бриться?

— Только бриться. Но я спрашивал, что говорят о Ломбардии, а не о виргинских сигарах.

— Но я и позволил себе говорить о Ломбардии, ваше величество. Видите ли, виргинские сигары делают именно в Ломбардии, вот они и исчезли из продажи.

— Ах да, конечно, — сказал император. «Чего только не узнает монарх за мытьем», — подумал он, слегка задетый. Но вспомнил, что в потайном ящике библиотеки у него спрятано пятнадцать коробок этих «виргинских» сигар из Ломбардии, и это его немного успокоило. — А что говорят о министре Бахе?

— О, этому, ваше величество, все ужасно радуются.

— Чему? Тому, что он пал?

— Еще бы, все радуются тому, что ваше величество наконец соизволили прогнать этого негодяя и бросить его волкам.

— Как это — бросить волкам? Каким волкам?

— Это просто такое выражение, ваше величество, просто сравнение такое, если позволите так сказать, как вроде когда волки преследуют сани и кто-то должен пожертвовать собой и выброситься из саней, чтоб волки его растерзали и отстали на время.

— Странные у тебя сравнения, Хорнунг, — с обидой сказал император.

Не первый раз камердинер уязвлял его своей грубостью; но Франц-Иосиф был далек от того, чтобы велеть ему держать язык на привязи — Хорнунг был единственным отголоском венской улицы, долетавшим до его слуха, единственным связующим звеном между его величеством и народом.

Когда слуга вытер монарха, Хорнунг одел его в повседневную форму — Франц-Иосиф в приватной жизни всегда ходил в военном — и, усадив в кресло, засунув салфетку за ворот, начал намыливать щеки. При этом камердинер, нимало не смущаясь тучами, вызванными на чело властителя неуместной притчей о волках, мирно и беспечно рассказывал, что маленькая дочь эрцгерцога Альбрехта, Матильда, заболела корью и что эрцгерцог Карл-Людвиг, брат императора, вернулся нынче ночью до того пьяным, что свалился и заснул на лестнице, так что страже пришлось отнести его в покои.

Эти сведения пригодятся, отлично, Хорнунг, — подумал император. Он не любил своих братьев; один из них, Людвиг-Виктор, был гомосексуалист, Карл-Людвиг — интриган и пьяница, а старший, Максимилиан, — честолюбивый эгоист. Император ненавидел большинство своих двоюродных братьев и дядей, всю эту эрцгерцогскую свору выродков, как он мысленно обзывал своих кровных родственников, и потому жадно выслушивал известия о каждом их падении, грехе, проступке, о каждом дурно сказанном словечке — и все это тщательно и надежно хранил в памяти, используя при всяком удобном случае. Три недели назад Карл-Людвиг выразился так, что виною ломбардской катастрофы была бездарность начальника императорского штаба графа Грюнне, которому-де Франц-Иосиф, невзирая на многочисленные предостережения, продолжает покровительствовать и без всяких на то оснований удерживает на столь ответственном посту. «Ах вот как, — скажет император, когда братец явится к нему, а он непременно явится клянчить о повышении содержания, — Грюнне тебе не угодил, критиковать ты мастер, ты на все руки мастер, только вот ноги тебя не держат, когда ты по лестнице тащишься!»

Да, именно так он ему и скажет, и содержания не повысит.

— А теперь расскажи мне какой-нибудь анекдот, что-нибудь из жизни, — пожелал император, когда камердинер втирал одеколон в выбритые монаршие щеки.

— Анекдот? Какой же рассказать вашему величеству анекдот, которого бы ваше величество еще не знали? Слыхали ваше величество о таксе?

— О таксе, которая разговаривала с сенбернаром?

— Этот самый; она разговаривала с сенбернаром и говорит ему: послушайте, коллега…

— Этот я слыхал. Хороший анекдот, знаю.

— Тогда об одном еврее, как он сказал: Сара, пойдем сегодня на праздник, покутим вволю?

— И как Сара ответила, — подхватил Франц-Иосиф, — что у бабушки день рождения?

— Этот, этот, ваше величество.

— Этот я тоже знаю.

— Тогда трудно придумать, раз ваше величество все слышали, все знаете. Но я расскажу один анекдот, который ваше величество никак не можете знать, потому что я сам услыхал его только вчера. Или ваше величество знаете уже и этот — о крестьянине и жандарме?

— Нет, не знаю.

— Вот и хорошо. Собственно, это даже не анекдот, а скорее случай из жизни, но только со смеху помереть можно, вот ваше величество увидите…