Владимир Нефф – Браки по расчету (страница 18)

Пробуждаясь от сладостно-горьких своих фантазий, Мартин с ужасом вспоминал, что распоряжается тем, чего у него, может быть, и не будет: кто знает, не отлита ли уже вражеская пуля, которой суждено оборвать его молодую жизнь? И новые, все новые долины, все новые и новые горные пики, новые и новые деревушки выплывали перед его глазами, равнодушные и непостижимые в своей отчужденности.

До Инсбрука добрались поздней ночью; их разместили в имперском транспортном доме, где солдаты провели жуткую, незабываемую ночь. Здание это, бывший монастырь, стояло напротив двух других обителей, иезуитской и капуцинской, неподалеку от Старого университета. От подвалов до крыши оно пропиталось сыростью, а нары, стены и сгнившие полы кишели густыми роями черных, коричневых, темно-красных и светлых клопов. Самые отчаянные смельчаки не отважились расположиться на нарах, все скрючились на лавках, поставив их ножки в миски с водой. Сначала все было спокойно, но когда солдаты уже стали засыпать, с потолка обрушился сухо шелестящий дождь клопов, до того густой, что все в мгновение ока покрылись насекомыми с головы до ног, словно засохшей рыжей кровью. А снаружи бушевал высокогорный ливень, от бури дрожали трухлявые рамы окон, молнии скрещивались на небе, прочерченном ломаной линией гор; и вершины их, озаряясь на миг, казались совсем близкими — рукой подать, — и с каждой вспышкой становились все ближе и ближе, словно мчались на город, чтоб раздавить его своей неимоверной тяжестью.

Утром, когда солдаты, опухшие, истерзанные, невыспавшиеся, построились на монастырском дворе, их ждал весьма неприятный сюрприз: посреди стояла мрачная, обгрызенная множеством несчастных истязуемых солдат, скамья с ремнями — скамья мук.

Нельзя сказать, чтобы появление ее было безосновательным — совсем наоборот. У Швенке были для того, пожалуй, слишком веские причины: причины, можно сказать, исторические.

Император Франц-Иосиф, взяв на себя верховное командование после проигранного под Маджентой сражения, оказался ничуть не счастливее отставленного генерала Дьюлаи. В конце июня австрийцы столкнулись с французами под Сольферино, недалеко от озера Гарде, и вновь потерпели поражение. Ситуация образовалась из рук вон: французский флот угрожает далматинским и венецианским берегам, крепость Пескьера в осаде, в армии брожение. Но в самый тяжелый момент Наполеон, ко всеобщему удивлению, предложил Францу-Иосифу перемирие. Оба монарха встретились в городке Виллафранка и договорились о предварительных условиях мира. Франц-Иосиф уступал Ломбардию Наполеону, который обязывался передать ее сардинскому королю; Венеция пока оставалась за Австрией.

Все эти события разыгрались, пока Швенке тащился со своими новобранцами через альпийские скалы и ледники; известие о виллафранкском перемирии застигло их тут, в Инсбруке, и привело капитана в ярость; а поелику такого рода неожиданные и неблагоприятные перемены обычно дурно влияют на дисциплину в войсках, то Швенке, как добросовестный командир, решил подтянуть своих солдатиков и показать им, почем фунт лиха.

Хмурый, с лоснящимся темным лицом — он только что вернулся из кабака, где ночь напролет оплакивал проигранную войну, — капитан Швенке обратился к солдатам с такой речью:

— Пока вы ползли, как дохлый скот, пока вы тащились и еле двигали ногами, будто в кандалах, sie ausonanierte Affenbande[8], наши доблестные армии в Италии отбивались — и отбились от превосходящих сил неприятеля, и ваш милостивый монарх император Франц-Иосиф Первый заключил перемирие. Однако не воображайте, вшивая банда, мерзавцы и сволочь, что вы спаслись. О нет, миленькие, о нет, маменькины сыночки! Только теперь-то вы и узнаете, что такое солдатская служба, только теперь-то вам и реветь да молить господа бога, чтоб он призвал вас к себе, только теперь-то и будете вы у меня харкать кровью, я из вас все кишки вытрясу, мразь вонючая, sie Drecklausbuben[9].

Щуря глаза, растягивая запекшиеся губы в злобном оскале, пошатываясь, ходил капитан перед строем, а солдаты стояли ошеломленные, охваченные ужасом, безмолвные как камень. Дойдя до Мартина, капитан остановился, как бы вспоминая что-то.

— Эту собаку я, кажется, знаю. Как звать?

— Недобыл, — шепнул Мартин.

— А, Нетопил, der blöde Name! Это у тебя не хватало пуговицы там, in der Nähe von Budweis[10], а? Пришил теперь?

— Пришил.

— И скверно пришил! — воскликнул Швенке и, ухватившись за пуговицу, до тех пор тянул и крутил, пока не вырвал с мясом.

— А ну — на скамью, всыпать ему двадцать пять горячих! Снимай штаны, ложись, марш!

4

Двадцать пятый пехотный полк, к которому следовало присоединиться роте Швенке, после неожиданного окончания войны был переброшен из Вероны в Вену; поэтому рота вернулась из Инсбрука в Линц, а оттуда форсированным маршем двинулась к столице. Солдаты шли с полной выкладкой, уже не было телеги, на которой до сих пор везли все их снаряжение, и к месту назначения рота добралась почти в таком же плачевном состоянии, как и полк, прошедший сквозь огонь сражений; к Альсерским казармам, что напротив Иозефштадтского гласиса, дотащилась толпа хромающих, едва держащихся на ногах людей с почерневшими лицами и погасшими взорами.

Первое время в казармах яблоку негде было упасть — в каждой спальне теснилось по шестьдесят человек, — но эпидемия холеры, принесенной из Италии, в несколько дней скосила половину полка; больных чуть не повзводно увозили в лазаретные бараки — они были недалеко, между казармами, городской богадельней и сумасшедшим домом, — и там солдаты валялись, ожидая смерти. Заразился холерой единственный товарищ Мартина, подручный мясника Ирава. Он все бормотал свое «ах, я дурак», даже когда его в полубессознательном состоянии уносили на носилках, — и это были его последние слова.

В Альсерских казармах было три двора. На самом большом из них, по названию Kapellenhof, полк строился перед отправкой на плац и для смотров; там же отправлялись и полевые богослужения. Левее был Bandahof — двор, замыкаемый гауптвахтой и полковыми уборными: когда строились эти казармы, — так же, как и несколько позднее, при постройке казарм на Сеноважной площади, — совсем забыли о клозетах, и недостаток этот был обнаружен уже после того, как в казармах разместили солдат. А на третьем дворе, на Oberstenhof’e, куда выходили окна квартиры полкового командира, каждую субботу с шести часов утра производились экзекуции, так называемое «прохождение сквозь строй». Взвод солдат, вооруженных шпицрутенами, образовал шпалеры с проходом шириной в два шага. Шпицрутенами хлестали по голой спине осужденного, который должен был пройти походным шагом сквозь этот строй; наказание повторялось от трех до десяти раз. Не платный профессиональный палач, не равнодушный фельдфебель, а свой же брат солдат истязал солдата — в том-то и заключалась жестокость этого дьявольского наказания, что мучители, вначале всегда старавшиеся бить не сильно, не больно, при виде первой крови приходили в исступление и хлестали все сильнее, все беспощаднее, яростнее, — пока спина несчастной жертвы не превращалась в единую огромную трепещущую рану. Если же истязуемый падал и не мог больше встать, его привязывали к скамье, и карательный взвод дефилировал мимо и не прекращал экзекуции, — пока не отсчитывал все удары сполна.

Десятикратное прохождение сквозь строй, как правило, кончалось смертью. За время своей службы Мартин встретил одного только человека, выдержавшего это наказание и оставшегося в живых; но что значит «в живых»? Это был немолодой уже венгр, по фамилии Кечерепи; бог весть каким ветром занесло его от венгерского Тридцать седьмого полка к смешанному Двадцать пятому, в котором служил Мартин. В Венгрии в ту пору не существовало воинской повинности, вербовщики хватали рекрутов и силой угоняли на пожизненную солдатчину. Кечерепи был пойман арканом, когда пас в степи овец своего господина. Он пытался бежать — и за это трижды прошел сквозь строй. Когда раны зажили, он дезертировал снова — и получил шестикратный строй, а после третьей неудачной попытки — десятикратный. Спина его превратилась в ужасающее переплетение глубоких лиловых рубцов и длинных извилистых шрамов в палец толщиной; он не мог носить солдатский ранец и вот уже двадцать лет прислуживал на кухне — неуклюжий огарок, печальный обломок человека. Подергивая белой головой, полуоткрыв рот, без всякого выражения в глазах, он чистил котлы и выносил помои, никогда не улыбался, никогда сам ни с кем не заговаривал, а по ночам часто кричал и молил о пощаде. Двух десятилетий оказалось мало, чтоб вытравить из его души воспоминание о пережитом, весь ужас которого мог постичь только тот, кто испытал это на собственной шкуре.

Капитан Швенке, оставшийся командиром Мартиновой роты, выполнил свое обещание, данное солдатам в Инсбруке на дворе транспортного дома: они действительно узнали, что такое солдатская служба. Обманувшись в надежде быстро получить повышение на войне, капитан вымещал свое разочарование на солдатах, так как в его пьяном мозгу засела мысль, что именно они-то всему виной, и если б, по его выражению, они не тащились, как шайка червивых калек, то вовремя добрались бы до Италии, когда бои были в разгаре, и ему, капитану Швенке, вышло бы повышение. Потому и колошматил он своих солдат на утоптанном плацу перед Иозефштадтским гласисом так, что едва душу из них не вытряхивал, потому и сыпались палочные удары, чуть кто не так глазом моргнет, шагнет не так; потому и бесновался и орал капитан, словно задался целью порвать голосовые связки; по вечерам же, когда секли провинившихся, он крякал от удовольствия, смеялся и, пошатываясь, кричал под их вопли: