Владимир Набоков – Скитальцы. Пьесы 1918–1924 (страница 38)

То, что произошло, можно рассказать в двух словах. Этот красногубый скрипач, это<т> пошляк с нафабренными усиками стал посещать наш дом25. С самого первого дня их знакомства ревность меня терза<ла> невыносимая. Между женою и мною происходили страшные сцены. Впрочем, после объяснен<ия> с ней и потом после концерта, который я из тщеславия устроил у себя в доме, я успокоился, уверил себя, что этим пошлым человеком она прельститься не может. В спокойном настроении я уехал за тридевять земель на съезд26. Там получил я от нее письмо. Из него я узнал, что музыкант у нее бывает, это было мне странно, да и весь тон письма, очень обыкновенн<ого> по содержанью, показался мне непонятным. Не совладав с ревностью, я вернулся, приехал ночью, застал их врасплох и ударом кинжала смертельно ранил жену.

Нет, не подыскивайте каких‐нибудь особенно глубоких27 причин для моего поступка. Я был одержим ревностью. Более того, в этом образе бешеной ревности как бы вырвалась28 наружу та безнадежная жалобная страсть, которую в продолжение восьми с лишним лет я глухо29 чувствовал к своей жене. Тут было все – и взрывчатая смесь ненависти и любви30, и жар31 уязвленного самолюбия – и, может быть, еще чувство – что вот все идет прахом – и <ч>ем скорее оно так пойдет, тем лучше. Когда на том же концерте после их совместной игры я подошел к фортепи<ано>, она слабо, жалобно, блаженно улыбалась, утирая пот с раскрасневшегося лица… Так и в моей страсти к ней было что‐то жалобное. Мне трудно это объяснить. Я понял это только потом. Как бы то ни было, эта ревность была так сильна, что я уж рассуждать не мог. Иного выхода для моей страсти не было. Страшно сказать, может быть, убийство, которое я совершил, было по‐своему самым естественным поступком во всей моей жизни32 – не только потому, что звериная жест<окость> естественна33, узаконена всею природой, а еще потому, что я впервые дал полную волю своей страсти34. Иного выхода моей страсти не было. Бог весть, в какие чудесные, прям<ые?> и нежные образы она могла бы вопл<отиться?>, если б с самого начала я иначе отнесся бы к жене.

Нет, не то… Я снова пытаюсь оправдать себя, как тогда себя оправдывал при помощи всяких теорий брака, когда однажды ночью в вагоне разговорился со своим случайным попутчиком35. Дело куда проще. Я убил человека. Я убил жену. И не тогда, пятого октя<бря>, в ярко освещенной гостиной – где каким‐то зловещим траурным блеском отливал рояль36, – нет, не тогда я убил мою жену, – а убивал ее – медленно, с самого начала, убивал ее тем, что лишал ее нежности, нежности, без которой женщина не может жить.

<июль 1926>

II

Русалка

Заключительная сцена к пушкинской «Русалке»

Берег.

                    Печальные, печальные мечты                     вчерашняя мне встреча оживила.                     Отец несчастный! Как ужасен он!                     Авось опять его сегодня встречу,                     и согласится он оставить лес                     и к нам переселиться…

Русалочка выходит на берег.

                                                                      Что я вижу!                     Откуда ты, прекрасное дитя?                     Из терема.                                              Где ж терем твой? Отсюда                     до теремов далече.                                                             Он в реке.                     Вот так мы в детстве тщимся бытие                     сравнять мечтой с каким‐то миром тайным.                     А звать тебя?                                                Русалочкой зови.                     В причудливом ты, видно, мастерица,                     но слушатель <я>37 слишком суеверный,                     и чудеса ребенку впрок нейдут                     вблизи развалин, ночью. Вот тебе                     серебряная денежка. Ступай.                   Я б деду отнесла, да мудрено                   его поймать. Крылом мах-мах – и скрылся.                   Кто – скрылся?                                                    Ворон.                                                                    Будет лепетать.                   Да что ж ты смотришь на меня так кротко?                   Скажи… Нет, я обманут тенью листьев,                   игрой луны. Скажи мне… Мать твоя                   в лесу, должно быть, ягоду сбирала                   и к ночи заблудилась… иль попав                   на топкий берег… Нет, не то. Скажи,                   ты – дочка рыбака, меньшая дочь,                   не правда ли? Он ждет тебя, он кличет.                   Поди к нему.                                               Вот я пришла, отец.                   Чур, чур меня!                                                 Так ты меня боишься?                   Не верю я. Мне говорила мать,                   что ты силен, приветлив и отважен,                   что пересвищешь соловья в ночи,                   что лань лесную пеший перегонишь.                   В реке Днепре она у нас царица;                   «Но, говорит, в русалку обратясь,                   я все люблю его, все улыбаюсь,                   как в ночи прежние, когда бежала,                   платок забывши впопыхах, к нему                   за мельницу».                                                Да, этот голос милый                   мне памятен. И это все безумье —                   и я погибну…                                               Ты погибнешь, если                   не навестишь нас. Только человек                   боится нежити и наважденья,                   а ты не человек. Ты наш, с тех пор                   как мать мою покинул и тоскуешь.                   На темном дне отчизну ты узнаешь,                   где жизнь течет, души не утруждая.