открылся мне. Он был ключом – невольно…
Нет, не пойму…
(Встает.)
До ужина работу
мне кончить надо… Ужин наш – нехитрый…
Но, может быть…
Что ж – я не прочь…
Вот ладно!
(Уходит.)
Простите болтуна… Боюсь – докучен
был мой рассказ…
Да что вы, сударь, что вы…
Никак вы детский чепчик шьете?..
(смеется)
Да.
Он к Рождеству, пожалуй, пригодится…
Как хорошо…
А вот другой младенец…
вон там, в саду…
(смотрит в окно)
А, – дедушка… Прекрасный
старик… Весь серебрится он на солнце.
Прекрасный… И мечтательное что‐то
в его движеньях есть. Он пропускает
сквозь пальцы стебель лилии – нагнувшись
над цветником, – лишь гладит, не срывает,
и нежною застенчивой улыбкой
весь озарен…
Да, лилии он любит, —
ласкает их и с ними говорит.
Для них он даже имена придумал, —
каких‐то всё маркизов, герцогинь…
Как хорошо… Вот он‐то, верно, мирно
свой прожил век, – да, где‐нибудь в деревне,
вдали от бурь гражданских и иных…
Он врачевать умеет… Знает травы
целебные. Однажды дочку нашу…
Врывается Джульетта с громким хохотом.
Ах, мама, вот умора!..
Что такое?
Там… дедушка… корзинка… Ах!..
(Смеется.)
Да толком
ты расскажи…
Умора!.. Понимаешь,
я, мама, шла, – вот только что – шла садом
за вишнями, – а дедушка увидел,
весь съежился – и хвать мою корзинку —
ту, новую, обитую клеенкой
и уж запачканную соком – хвать! —
и как швырнет ее – да прямо в речку —
ее теперь теченьем унесло.
Вот странно‐то… Бог весть мосты какие
в его мозгу раскидывает мысль…
Быть может… Нет…
(Смеется.)
Я сам порою склонен
к сопоставленьям странным… Так —
корзинка, обитая клеенкой, покрасневшей
от ягод, – мне напоминает… Тьфу!
Какие бредни жуткие! Позвольте
не досказать…
(не слушая)
Да что он, право… Папа
рассердится. Ведь двадцать су – корзина. 
