Владимир Набоков – Полное собрание рассказов (страница 141)
Занятное волнующее чувство превосходства и тайны, клубок воспоминаний и неистовая надежда на то, что мужа его молодой любовницы пригласят заменить обычного аккомпаниатора знаменитой, но уже очень старой певицы, который, как говорят, болен. В какой‐то момент Y и женщина из его прошлого выходят на балкон, где они стоят, облокотившись на мокрые перила, – внизу блестит темная улица, уличный фонарь просвечивает сквозь изумрудные листья липы – она догадалась о том, какая сложилась ситуация. Телефонный звонок с юга – аккомпаниатор болен – муж нынешней возлюбленной должен уйти прямо сейчас, жена остается. Все садятся вместе, пьют кофе и т. д. Чудесный трепет от сознания того, что сейчас он отведет ее через дорогу в свою комнату (в окне горит свет, остался непотушенным). Девушка, которая должна была стать шестой среди гостей, у двери вызывает на минуту хозяина (умер муж сестры), не входит, Y слышит ее голос. Она станет его следующей и самой большой любовью.
[На полях без указания места вставки: ] Они читают
В октябре 1940 года в нью-йоркской газете «Новое русское слово» были опубликованы две короткие пародии, высмеивающие пренебрежительное отношение авторов к фактологии («в окрестностях Архангельской губернии после уборки винограда») и литературную манерность или моду, связанную с приемом обмана читательских ожиданий. Предметом первой пародии, озаглавленной «Зуд», стали два собственных сочинения Набокова – пьеса «Изобретение Вальса» (в которой речь идет вовсе не о танце) и рассказ «Лик» (в котором Лик – сценический псевдоним героя). После публикации «Лика» критик отметил эту сторону его названия: «Книга открывается новым рассказом В. Сирина “Лик”, – не думайте, что это имя существительное нарицательное: Сирин любит вводить в заблуждение своего читателя, и фамилии людей у него часто носят названия предметов. Это – тоже способ заинтересовать, прием, чтоб разбудить любопытство <…>» (
Во второй пародии ирония по поводу «мистической случайности», итальянские мотивы и апеллирование к святым указывают на Д. С. Мережковского, в то время как упоминание Одессы может относиться к уроженцам этого города советским сатирикам И. Ильфу и Е. Петрову.
Но не станем облегчать читателю не слишком мучительную задачу распознавания.
Озаглавив свое произведение «Зудом», автор по обыкновению схитрил с читателем и заранее предвкушает удовольствие эффекта, зная, что читатель, уже убежденный, что рассказ будет идти о зуде, какой, скажем, человек испытывает под кожей, вдруг, остолбенев, узнаёт, что на самом деле Зуд – имя героя предстоящего повествования. Да, мой герой, Олег Станиславович Зуд, родился в среду, в полдень, похожий на полузаснувшую рыжую львицу… – и опять читатель попал впросак[121], – не львицу, которая бродит по африканскому лесу, а светскую львицу, с волосами цвета «вье бронз»[122]. Зуд родился осенью, в тени берез, похожих на гигантские эвкалипты в окрестностях Архангельской губернии после уборки винограда. Он смутно помнил еще свою мать, – она отчетливо рисовалась ему женщиной. Мать Зуда была консьержкой при местной чайной, а отец Зуда был зуав с берегов реки Кубани, в зеленых волнах которой он потонул без вести с самого же начала, ибо автор совершенно не знал, куда его сунуть. Зуд родился в России, по крайней мере этого страстно хотел автор, но на деле все это было значительно сложнее. При несколько более внимательном рассмотрении обнаруживалось, что Зуд родился не в России, но, как Венера из морской пены, вышел из чтения Пруста и других знатных иностранцев. Рождение его было процессом мучительным, роды были трудные, и в результате родилось не человеческое существо, но род синтетического продукта, гомункулус, – не тип, а, скажем, эрзац-тип. Самое трудное было придать ему какое‐нибудь лицо и заставить говорить и двигаться. Несмотря на все утомительные ухищрения и хлопоты, никакого лица не получалось, на его месте зияла пустота, Зуд жил и умер существом безликим. Все, подчас панические усилия наделить его лицом были бесплодны. Ни кислый вкус во рту, ни мигрени, ни муха, конкретно проглоченная Зудом, когда он зевнул, в пятницу в без пяти минут три, как показывали отстающие на полторы минуты и слегка поцарапанные женские часики, ни все прочие осязательные и конкретные черты делу не помогали. Их обилие свидетельствовало об огромной начитанности, наблюдательности, памяти и настойчивости автора, и все же на месте, где надлежало быть облику Зуда, зияла пустая дыра. «Боюсь, брусничная вода мне не наделала б вреда», вяло сказал Зуд и вдруг, потрясенный, схватился за сердце. Оно бешено колотилось. Он схватился за правый бок. Там тоже колотилось сердце, неторопливо уходя в исхудалые пятки Зуда. Сомнения не было: Кошмаренко, о котором Зуд не мог подумать без ужаса, снова возник из пустоты и пришел его мучить. Да, это был Кошмаренко, Зуд его безошибочно узнал. Как и в школьные годы, навалившись на Зуда, он кусал его в разные места. Со стоном Зуд перевернулся и лег ничком, но Кошмаренко мгновенно очутился у него на спине и, проговаривая: «Так‐то, брат Миша», – продолжал кусать его в разные места. Весь искусанный, Зуд стал катиться в пропасть, в сизом тумане проплыли перед ним образы зуава и консьержки, прошумели раскрытыми веерами пальмы родного Севера, улыбнувшись, поманили лозы архангельского винограда, – и новые, еще не надеванные белые только что купленные Зудом туфли выползли из‐под дрогнувшей кровати, тихо поднялись в воздухе и, перелетев через сквер, рядышком аккуратно встали в витрине магазина, у дверей которого стоял толстый француз, странно похожий на Кошмаренко. Француз улыбнулся дьявольской улыбкой и что‐то сказал.
Покупка сардинки состоялась при обстоятельствах довольно ясных, гораздо загадочнее были обстоятельства, сопровождавшие гибель сардинки. Обстоятельства эти Яков Абрамович до сих пор считает мистической случайностью. Яков Абрамович Нэпман родился в Одессе. Он очень любил сардинку. Но полюбил он ее не в Одессе, а на острове Сардиния, где он очутился по делам, намереваясь закупить партию оливкового масла. Сардинка была дочь старого сардинца, скряги Винченцо. Ее звали Аннунциата[123]. Когда, по заключении сделки, Аннунциата внесла на подносе флягу розово-изумрудного вина и волосы ее, смазанные оливковым маслом, заблестели, как черный бок вспотевшего вороного коня, Нэпман в нее влюбился, и сардинка могла только беспомощно развести руками перед страстью Нэпмана. Но старый скряга Винченцо смекнул, что из Нэпмана можно выжать деньги. «Нет!», сказал он, и только тогда, когда Нэпман, под предлогом задатка под будущую партию оливкового масла, которую хитрый Винченцо обязался доставить Нэпману, «когда этого захочет Святая Дева», что в переводе с сардинского означало «после дождичка в четверг», выложил на стол американскую валюту, – только тогда Винченцо дал согласие на их брак. Так Нэпман в некотором смысле купил сардинку. Уже берега Сардинии скрылись в тумане[124], когда Нэпман и сардинка подошли к буфетной стойке. Буфетчик гостеприимным жестом указал Нэпману на сэндвичи… Взглянув на сэндвич, Нэпман поморщился и сказал: «О нет, я терпеть не могу сардинки…»
«Что ты сказал, милый?» – ледяным голосом сквозь скрежещущие зубы произнесла Аннунциата.
«Я сказал, что терпеть не могу сардинки…»
Не успел он и проговорить тех слов, как Аннунциата, схватившись за сердце, очутилась у пароходного борта и, скороговоркой поручив себя святому Фебруарию, бросилась в море. Выбежавший вслед за ней Нэпман увидел только ее юбку, колоколом раздувшуюся в волнах, и торчащие из этой юбки ноги, – словно она собиралась сделать вверх ногами парашютный прыжок…[125]