Владимир Набоков – Полное собрание рассказов (страница 135)

Сестра Кувер перебивает, вдруг затараторив: «Нет, Ланс, нет. Нет, сударыня, прошу вас. Доктор распорядился, чтобы никаких контактов, очень вас прошу».

Теплый висок, холодное ухо.

Боков выпроваживают. Они шибко шагают – хотя спешить некуда, ну просто совершенно некуда спешить – по корридору, вдоль его обшарпанной, оливково-охряной стены, нижняя оливковая половина отделена от охряной верхней непрерывной коричневой линией, ведущей к преклонного возраста лифтам. Идет наверх (успели заметить старца в инвалидном кресле). Уезжает опять в ноябре (Ланцелин). Идет вниз (старики Боки). В этом лифте – две улыбающиеся дамы и молодая женщина с младенцем, и дамы глядят на них с радостным умилением, да еще седовласый, согбенный, хмурый лифтер, стоящий ко всем спиной.

Приложение

Ниже приводится текст первой газетной публикации рассказа «Картофельный эльф» (1924), существенно отличающийся от сокращенной книжной версии рассказа 1929 г.

А на самом деле имя его было: Фредерик Добсон. Приятелю своему, фокуснику, он рассказывал о себе так:

«Кто в Бристоле не знал детского портного Добсона? Я – сын его. Горжусь этим только из упрямства. Надо вам сказать, что отец мой пил, как старый кит. Однажды, незадолго до моего рождения, он, пожираемый джином, сунул матери моей в постель эдакую, знаете, восковую фигуру – матроска, лицо херувима и первые длинные штаны. Бедняжка чудом не выкинула… Вы сами понимаете, что все это я знаю понаслышке, но, если мне не наврали добрые люди, вот, кажется, тайная причина того, что…»

И Фред Добсон печально и добродушно разводил ладошками. Фокусник со своей обычной мечтательной улыбкой наклонялся, брал Фреда на руки и, вздохнув, ставил его на верхушку шкафа, где Картофельный Эльф, покорно свернувшись в клубок, начинал тихо почихивать и скулить.

Было ему двадцать девять лет от роду, весил он около десяти килограммов, а рост его превышал лишь на несколько сантиметров рост знаменитого швейцарского карлика Циммермана, по прозванию Принц Бальтазар. Как и коллега Циммерман, Фред был отлично сложен, и – если бы не морщинки на круглом лбу и вокруг прищуренных глаз, да еще этот общий немного жуткий вид напряженности, словно он крепился, чтобы не расти, – карлик бы совсем походил на тихого восьмилетнего мальчика. Волосы его, цвета влажной соломы, были коротко прилизаны и разделены розовой нитью пробора, который шел как раз посредине головы, чтобы вступить в хитрый договор с макушкой. Ходил Фред легко, держался свободно и недурно танцевал, но первый же антрепренер, занявшийся им, счел нужным отяжелить смешным эпитетом понятие «эльфа», когда взглянул на толстый нос, завещанный карлику его полнокровным озорным отцом.

Картофельный Эльф одним своим видом возбудил ураган рукоплесканий и смеха по всей Англии, а затем и в главных городах на материке. В отличие от других карликов, он был нраву кроткого, дружелюбного: очень привязался к той крохотной пони – Снежинке, – на которой прилежно трусил по арене голландского цирка, а в Вене покорил сердце глупого и унылого великана, родом из Омска, тем, что при первой встрече потянулся к нему и, по‐детски заскулив, прошептал: «Я хочу на ручки»… – и Бог весть, где выучил он эту случайную русскую фразу.

Выступал он обыкновенно не один. Так, в Вене карлик появлялся вместе с великаном, семенил вокруг него, тщательно одетый, в полосатых штанах, в ловком пиджачке, с бутафорским свитком нот под мышкой. Подавал великану гитару. Тот стоял как громадная кукла. Механическим движением брал инструмент. Длинный сюртук, словно вырезанный из черного дерева, высокие лаковые каблуки, цилиндр, схваченный прямыми отблесками, еще увеличивали рост стройного девятипудового сибиряка. Выставив могучую челюсть, он бил пальцем по струнам. В антрактах, как женщина, жаловался на головокружения. Фред очень его полюбил и даже всплакнул при расставании, так как быстро привыкал к людям. Жизнь его шла по кругу, мерно и однообразно, как цирковая лошадь. Однажды, в потемках кулис, он споткнулся о ведро с малярной краской и мягко упал в него. Он потом долго это вспоминал как нечто необыкновенное.

Так объехал карлик бóльшую часть Европы и откладывал деньги, пел серебряным евнушьим дискантом, и в немецких театрах публика ела бутерброды, а в испанских – засахаренные фиалки. Мира он не видел. В памяти у него остались только: все та же безликая бездна, смеющаяся над ним, а затем – после спектакля – тихий, мечтательный раскат прохладной ночи, которая кажется такою синей, когда выходишь из театра.

Вернувшись в Лондон, он нашел нового партнера – фокусника по имени Шок. У Шока был певучий голос, тонкие, бледные, как бы бесплотные руки и каштановый клин волос, спадающий на бровь. Он напоминал скорее поэта, нежели фокусника, и фокусы свои показывал с какой‐то нежной и плавной печалью, без суетливой болтовни, свойственной его ремеслу. Картофельный Эльф ему смешно прислуживал, а под конец с радостным воркующим возгласом появлялся в райке, хотя за минуту до того все видели, как фокусник его запирал в черный ящик, стоявший посреди сцены.

Все это происходило в одном из тех лондонских театров, где появляются и акробаты, реющие в звенящем трепете трапе<ц>ий, и иностранный тенор с народными песнями, и чревовещатель, и велосипедисты, и неизменный, мягко шаркающий по сцене клоун-эксцентрик в крошечном котелке и в жилете до полу.

За последнее время Фред как‐то помрачнел. Все чихал, беззвучно и грустно, как японская собачонка. По целым месяцам не испытывая влечения к женщине, девственный карлик переживал изредка пронзительные приступы одинокой любовной тоски, которые проходили так же внезапно, как и вспыхивали, – и снова, на время, он не замечал ни голых плеч, лоснящихся за бархатным барьером, ни маленьких акробаток, ни танцовщицы испанской, чьи черные шелковые ляжки обнажались на миг, когда при быстром кружении всхлестывал оранжевый пух ее кудрявых исподних воланов, чтобы снова томно опасть.

– Карлицу бы тебе, – задумчиво сказал Шок, привычным мазком вынув серебряную монету из уха карлика, который отмахнулся согнутой ручкой, словно сгонял муху.

И в эту ночь, когда, после своего номера, Фред в пальтишке с бархатными отворотцами, почихивая и урча, семенил за кулисами по тусклому коридору, – на вершок открывшаяся дверь внезапно плеснула веселым светом и два голоса позвали его. Это были Зита и Арабелла, сестры-акробатки, обе – полураздетые, смуглые, черноволосые, с длинными переливчатыми глазами цвета павлиньей шеи. В комнате был беспорядок, театральная и трепетная пестрота, запах духов. Черный обруч модной шляпы, поблескивая золотистыми спицами, скрывал угол зеркала, и косой отсвет лампы качался в ртутной глубине. На подставке валялись пуховки, гребни, граненый флакон с резиновой грушей, шпильки в коробке из‐под конфект, роза, пурпурные сальные палочки грима.

Сестры мгновенно оглушили карлика душистым лепетом и блеском зубов. Они щекотали и тискали Фреда, который, весь надувшись темной кровью, смотрел исподлобья и, как шар, перекатывался между быстрых обнаженных рук, дразнивших его. И когда Арабелла, играя, притянула его к себе и пала навзничь на кушетку, Фред почувствовал, что сходит с ума, и стал барахтаться и сопеть, вцепившись ей в шею; Арабелла, откидывая его, подняла голую руку, он рванулся, скользнул, присосался губами к бритой мышке, к горячей, чуть колючей впадине, пахнувшей пудрой и потом. Другая, Зита, помирая со смеху, старалась оттащить его за ножки; в ту же минуту со стуком отпахнулась дверь, и, – в белом, как мрамор, трико, сверкая мышцами, искрами серебра, плотной чешуей суспензория, – вошел француз-акробат, любовник обеих сестер. Молча и без злобы он цопнул карлика за шиворот – только щелкнуло крахмальное крылышко, соскочившее с запонки, – поднял на воздух и, как обезьянку, выбросил его из комнаты. Захлопнулась дверь. Фокусник, проходивший по коридору, успел заметить белый блеск сильной руки и черную фигурку, поджавшую лапки на лету.

Фред больно стукнулся головой об стену и теперь лежал неподвижно. Шок, наклонившись над ним, не мог удержаться, чтобы не вынуть сперва полкроны из волос карлика, вставших маслянистыми рожками. Подумал и вытянул еще две монеты. Затем принялся приводить в чувства бедного своего друга.

Впрочем, Фред сознанья не потерял, – только весь как‐то обмяк, смотрел в одну точку, мелко стучал зубами.

– Плохо, брат… – вздохнул фокусник, подняв его с полу и прозрачными пальцами потрагивая круглый лоб карлика. – Говорил тебе, не суйся. Вот и побили. Карлицу бы тебе…

Фред молчал, выпучив глаза.

– Переночуешь у меня, – решил Шок и, неся Картофельного Эльфа на руках, направился к выходу.

Существовала и госпожа Шок.

Это была дама неопределенных лет, темноглазая, с желтоватыми белками. Ее ломаная худоба, пергаментовый оттенок кожи, черные сухие волосы, привычка выдувать через ноздри двумя нервными струями дым надушенных папирос, обдуманная неряшливость платья, прически – все это мужчин не привлекало, но, вероятно, нравилось фокуснику, хотя на самом деле он жены будто и не замечал, всегда занятый своими сокровенными вымыслами, зыбкий, обманчивый, ненастоящий какой‐то, думающий о чем‐то своем, когда говорил о пустяках, внимательный и зоркий, когда казался погруженным в астрологические мечты. Нора не только не знала, почему он женился на ней, но даже сомневалась порой, обладал ли он ею когда‐нибудь, ибо Шок не мог пропустить случая, чтобы не сотворить обмана, ненужного, но изысканно хитрого и поэтому волнующего его еще слаще и живее всех плотских ощущений. Так, случалось, что за обедом он изумлял Нору необычной прожорливостью, сочно чавкал, обсасывал кости, снова и снова накладывал себе полную тарелку; потом уходил, грустно взглянув на жену; та, стуча кольцами об спинки кресел, шла к себе; а погодя горничная, хихикая в передник, докладывала, что господин Шок и не притрагивался, дескать, к обеду, что весь обед остался в трех новых кастрюлях, скромно стоящих под столом. Нора раздраженно поводила плечами.