Владимир Набоков – Бледный огонь (страница 5)

Сам дом почти не изменился. Одно крыло Мы обновили. Здесь солярий. Здесь ⁶⁰ Видовое окно обставлено затейливыми креслами. Огромная скрепка телеантенны блестит на месте Негнущегося флюгера, который часто посещал Наивный и воздушный пересмешник. Он пересказывал все слышанные им программы, Переходя с чиппо-чиппо на ясное Ту-уи, ту-уи, потом на хриплое: приди, Приди, при-пррр; вскидывая кверху хвост Или изящно предаваясь легким Прыжкам вверх-вниз, и тотчас же (ту-уи) ⁷⁰ Садясь на свой насест – на новую антенну. Я был дитя, когда умерли мои родители. Оба были орнитологи. Я так часто Пытался их вообразить, что ныне У меня тысяча родителей. Как грустно они Тают в собственных добродетелях и удаляются, Но иные слова, случайно услышанные или прочитанные, — Такие как «больное сердце» – всегда относятся К нему, а «рак поджелудочной железы» – к ней. Любитель прошлого: сбиратель остывших гнезд. ⁸⁰ Здесь была моя спальня, отведенная теперь гостям. Здесь, уложенный в постель горничной-канадкой, Я прислушивался к жужжанию голосов внизу и молился, Чтобы все всегда были здоровы, Дядья и тетки, горничная, ее племянница Адель, Видавшая Папу, люди в книжках и Бог. Меня воспитала милая эксцентричная тетушка Мод, Поэтесса и художница со склонностью К конкретным предметам вперемежку С гротескными разрастаниями и образами смерти. ⁹⁰ Она дожила до крика нового младенца. Ее комнату Мы оставили нетронутой. Там все мелочи Складываются в натюрморт в ее стиле: пресс-папье Из выпуклого стекла с лагуной внутри, Книга стихов, открытая на оглавлении (Мавр, Месяц, Мораль), грустящая гитара, Человеческий череп; и из местной «Стар» Курьез: «Красные носки» победили «Янки» 5:4[6] Гомером Чэпмена[7], – приколотый кнопками к двери. Мой Бог умер молодым. Богопоклонство я находил ¹⁰⁰ Унизительным, а доказательства – неубедительными. Свободному не нужен Бог – но был ли я свободен? Как полно я ощущал природу прилепленной ко мне[8], И как мое детское нёбо любило Полурыбный-полумедовый вкус этой золотой пастилы! Книжкой картинок мне в ранние годы служил Расписной пергамент, которым оклеена наша клетка: Лиловато-розовые кольца вокруг луны, кроваво-оранжевое солнце, Двойная Ирида и это редкое явление — Ложная радуга, – когда, прекрасное и странное, ¹¹⁰ В ярком небе над горной грядой одинокое Овальное опаловое облачко[9] Отражает радугу, следствие грозы, Разыгранной где-то в далекой долине, — Ибо мы заключены в искуснейшую клетку. А еще есть стена звуков, еженощная стена, Возводимая осенью триллионом сверчков. Непроницаемая! На полпути к вершине холма Я останавливался, заполоненный их исступленной трелью. Вот свет у доктора Саттона. Вот Большая Медведица. ¹²⁰ Тысячу лет тому назад пять минут равнялось Сорока унциям мелкого песка. Переглядеть звезды. Вечность впереди