Владимир Набоков – Бледный огонь (страница 17)

Наповал убить крестьянина; пряча от меня ключи, Очки иль трубку. Согласуя эти События и предметы с дальними событиями И с предметами исчезнувшими. Узор творя Из случайностей и возможностей. ⁸³⁰ В шубе, я вошел: Сибилла, я Глубоко убежден – «Закрой, мой милый, дверь. Как съездил?» Чудно – но важнее: Я воротился, убежденный в том, что могу нащупать Путь к некой – к некой – «Да, мой милый?» Слабой надежде.

Песнь четвертая

Теперь я буду следить за красотою, как никто За нею не следил еще. Теперь я буду так вскрикивать, Как не вскрикивал никто. Теперь я буду добиваться того, чего никто Еще не добивался. Теперь я буду делать то, чего никто не делал. Кстати, об этом дивном механизме: ⁸⁴⁰ Я озадачен разницею между Двумя путями сочинения: А, при котором происходит Все исключительно в уме поэта, — Проверка действующих слов, покамест он Намыливает в третий раз все ту же ногу, и В, Другая разновидность, куда более пристойная, когда Он в кабинете у себя сидит и пишет пером. В методе В рука поддерживает мысль, Абстрактная борьба идет конкретно. Перо повисает в воздухе, затем бросается вычеркивать ⁸⁵⁰ Отмененный закат или восстанавливать звезду И таким образом физически проводит фразу К слабому дневному свету, через чернильный лабиринт. Но метод А – страдание! Вскоре мозг Бывает заключен в стальной колпак из боли, Муза в спецодежде направляет бурав, Который сверлит и которого никакое усилие воли Не может перебить, меж тем как автомат Снимает то, что только что надел, Или шагает бодро к лавке на углу ⁸⁶⁰ Купить газету, которую уже читал. Почему это так? Не оттого ли, что Без пера нет паузы пера[53] И нужно пользоваться тремя руками сразу, Чтоб выбрать рифму, Держать оконченную строчку перед глазами И в памяти – все сделанные пробы? Или же развитие процесса глубже в отсутствии стола, Чтоб подкрепить поддельное и превознесть халтуру? Ибо бывают таинственные минуты, когда ⁸⁷⁰ Слишком усталый, чтобы вычеркивать, я бросаю перо; Брожу – и по какому-то немому приказу Нужное слово звенит и садится мне на руку. Мое лучшее время – утро, мое любимое Время года – разгар лета. Однажды я подслушал, Как просыпался, между тем как половина меня Еще спала в постели. Я вырвал дух свой на свободу И догнал себя на лужке, Где в листьях клевера лежал топаз зари И Шейд стоял в ночной сорочке и одной туфле. ⁸⁸⁰ Тут я понял, что эта половина меня тоже Крепко спала: и обе засмеялись, и я проснулся В целости в постели, пока день разбивал свою скорлупку, Малиновки ходили и останавливались, и на сырой, в алмазах, Траве лежала коричневая туфля! Моя тайная печать, Оттиск Шейда, врожденная тайна. Миражи, чудеса, жаркое летнее утро. Так как мой биограф может оказаться слишком степенным Или знать слишком мало, чтобы утверждать, что Шейд