Владимир Муравьёв – Пера-богатырь с берегов Лупьи (страница 13)

А над полями день-деньской звенит жаворонок: «Чир-лик, чир-лик — сеять пора, сеять пора, если хочешь быть с большим урожаем».

До ранней зорьки подняла людей крестьянская забота, и Пера тоже вышел вместе со всеми.

На всех полях костры курятся, на всех полях люди трудятся, одно лишь поле пусто — не видать на нем никого, не выкорчеваны на нем старые пни, и заросло оно молодым кустарником. Поглядел на него Пера и вздохнул: не вспахано поле — беда в доме.

— А жив ли хозяин этого поля? — спросил Пера.

— Жив, — ответили ему. — Хозяин этого поля — старый дед Нартитом.

— Почему же тогда поле пусто и никто работать не вышел, или нет у деда помощников?

— Есть у деда сын, да нет от него толку.

— Что ж он — хворый, калека?

— И не хворый он, и не калека, только не любит сын деда Нартитома — Кузь-длинный — работать…

А Кузь в это время только глаза продрал. Нет в доме ни полена дров, ни пригоршни муки, один Кузь лежит, как полено, на лавке.

Стал отец его корить:

— Ах ты, горе мое!..

— Чем я плох? Или не красив? — обиделся Кузь.

— Может, и красив, да день и ночь к стенке носом лежишь — людям лица не показываешь. Вставай-ка да иди на поле работать.

— Туда дорога идет через лес, еще заблужусь…

— Надо поле чистить, лес рубить.

— Топор затупился.

— Надо подсеку жечь.

— Огня нет.

— Надо поле пахать.

— Соха сломана.

— Надо пашню засеять.

— Семена не выращены.

Повернулся Кузь на другой бок и захрапел.

Плюнул отец: засел Кузь за печкой, как сосновый пень, и двенадцатью жердями его не выкорчуешь. Пошел старик сам на поле.

Не вспахано поле — беда в доме.

Да много ли дряхлый дед наработает! Пока до поля добрел, устал, сел на меже и заплакал.

Тогда взял Пера топор, начал лес чистить. Столетние сосны он под корень вырубает, пни руками корчует, кусты с корнями выдергивает.

Расчистил он поле, запалил костер до неба. Сгорел лес и отдал землю под пашню.

А тут и Кузь показался — видать, выспался.

Принялся отец его стыдить.

Обиделся Кузь, схватился за топор:

— Чего рубить? Чего корчевать?

Оглянулся он вокруг, а на полях ни одного дерева, ни одного пня — все Пера свел.

Бросил Кузь топор на землю:

— Что же мне ничего не оставили?

Засмеялись люди:

— Ну и богатырь! Силен спать, здоров храпеть!

Пошли мужики распахивать поля, а посреди полей лежат груды камней. Какие камни поменьше, те они выбросили на межи, какие побольше, вдвоем да втроем с поля вынесли, но остались лежать посреди пашни огромные, тяжелые глыбы: как ни бились, ничего не могли с ними поделать.

Пошли пашни криво-накосо: где чистая земля — прямым рядом, где камень — пьяной тропкой.

Посмотрел Пера, и не понравилось это ему. Подошел он к самой большой глыбе, навалился плечом, стронул с места. Потом взял в руки, поднял над головой (ноги-то от тяжести по колено в землю ушли) и бросил с горы прямо в Лупью-реку. Плеснули брызги до неба, и лег камень посреди реки.

Не мелка Лупья-река, а камня всего не покрыла. До сих пор видать его, когда после паводка вода спадает.

Много ли, мало ли времени прошло, как-то раз вернулся Пера из лесу и увидел: возле его избы стоит тройка. Добрые сани, да разбитые, добрые кони, да усталые: видать, немало верст проскакали они, пока добрались до Мод-горта.

Зашел Пера в избу — никого не видать.

— Эй! Кого занесло ко мне? — спросил Пера.

Зажег он лучину, посмотрел на полати — а там мужик спит. Проснулся мужик, спрыгнул на пол:

— Здорово, брат Пера! Или не признал?

— Здорово, брат Степан! Как не признать!

Усадил Пера дорогого гостя за стол, напоил-накормил, спросил, зачем он пожаловал.

— За тобой приехал, брат Пера! — отвечает Степан. — Не сам приехал: русский царь послал меня за тобой.

— Какая нужда во мне русскому царю?

— Великая нужда. Напали на наш город злые вороги — ордынцы. Изладили они хитрое колесо: катается то колесо по полю, давит людей без жалости. Побило-подавило оно великое множество наших воинов. Воеводы думали, бояре думали, царь думал, как одолеть колесо, ничего не придумали. Вот ведь беда какая!.. Рассказал я царю про тебя, Пера, какая силища у тебя огромная, какая смелость небывалая, и повелел мне царь призвать тебя русскому войску на подмогу, врагам-ордынцам на погибель…

— Ладно, брат Степан, — говорит Пера, — когда кони твои отдохнут, отправимся биться с ордынцами.

За ночь отдохнули кони, и утром Пера со Степаном стали собираться в дорогу.

Достал Пера из укладки еще не ношенную белую холстинную рубаху, толстые порты волоконные, чулки шерстяные черные, скуты синие суконные, которыми для пущего тепла окутывают ноги поверх чулков, из сеней принес новые лыковые лапти, из подклети вынес меховой, собольего меха, совик и меховую шапку.

Оделся, обулся Пера, а тут и Степан уже готов, коней запряг, его поджидает.

Говорит Пера Степану:

— Сел бы я с тобой в твои сани, прокатился бы на твоих конях, да боюсь, легкие сани подо мной подломятся, на неезженой дороге кони с места не сдвинутся. Поезжай-ка ты один, а я напрямик через лес побегу на своих еловых лыжах, все равно в городе буду прежде тебя.

— Что ж, коли так — ступай на лыжах, — говорит Степан.— Только город-то большой. Как я в нем найду тебя?

— Где встану, там свои трехсаженные лыжи в снег воткну. Их, чай, издали приметишь.

Хлестнул Степан лошадей, помчался по дороге, а Пера побежал на лыжах напрямик через лес.

Прибежал Пера в город раньше Степана.

Выпил он в придорожном кружале бадейку вина, съел десять сельниц пельменей, закутался в меховой совик и, не говоря никому ни слова, завалился спать прямо на снегу. А лыжи воткнул рядом в сугроб.

Торчат лыжи выше всех крыш. Сбежались посмотреть на этакое чудо жители со всего города и со всех посадов. Одни росту Перы удивляются, другие опасливо переговариваются:

— Кто таков?