Владимир Муравьёв – Пера-богатырь с берегов Лупьи (страница 12)
«Райда! Райда! Райда!..»
Вышли люди из черной пещеры, только не было среди них красавицы Райды.
Не видали ее старики, что уж много лет томились у Яг-Морта, не видали молодые.
— Нет, не переступала она порога проклятой пещеры,— говорили все.
Задумался Пера: «Где же ты, Райда, невеста моя? Плакать мне или радоваться судьбе твоей?»
Обступили люди Яг-Морта:
— А ну, говори, злодей, что стряслось с Райдой? Какими муками ты извел ее?
— Не замучил я ее, не убил, — ответил Яг-Морт.
— Так где же она?
— Не знаю…
И поведал Яг-Морт о том, что произошло в день, когда Райда попалась ему на глаза.
Приглянулась Яг-Морту девушка, стал он ее уговаривать: «Не бойся, красавица, не убью я тебя, возьму за себя замуж. Будешь у меня жить в богатстве, носить драгоценные украшения, что хранятся в моей пещере…»
Но не слушала его Райда, заливалась слезами горючими, на него глядеть не хотела.
Подхватил ее Яг-Морт на руки и понес через леса и реки.
Несет он ее, а она по сторонам смотрит. Увидела елки и говорит:
«Ах, лучше бы я елочкой стала. Елки, елки, возьмите меня к себе, буду я вам ласковой дочкой!»
Елки протянули к ней лапы, да схватить не успели — убежал Яг-Морт.
Увидела Райда камни под горой и говорит:
«Лучше бы я стала тяжелым камнем. Камни, камни, подвиньтесь, пустите и меня под гору на мягкий мох, буду я вам заботливой сестрой!»
Подвинулись камни, да перепрыгнул Яг-Морт через них, унес Райду.
Увидела Райда птиц над лесом и говорит:
«Лучше бы я серой пташкой стала. Птахи лесные, птахи полевые, возьмите меня к себе, буду я вам веселой певуньей-подружкой!»
Откуда ни возьмись, налетели птахи лесные, птахи полевые, принялись кружиться вокруг Яг-Морта, как летняя мошкара: ни скрыться ему от них, ни отбиться; он быстрее бежит, и птицы не отстают. Стал он отмахиваться, руки разжал — порхнула Райда из его рук серой лесной пташкой и улетела.
Загрустил Пера и порадовался, порадовался и загрустил…
Ушел Пера с Иньвы на Лупью-реку, в глухие и бездорожные места.
Поставил Пера там себе избу среди пармы, на высоком берегу. И стал жить один-одинешенек. Хозяйства своего он не заводил, даже в избе не всегда ночевал: принесет из лесу два толстых сосновых бревна, в одном выдолбит желоб во всю длину, разведет в нем огонь, а другим бревном накроет. Вот и готов костер — но́дья. Горят смоляные бревна не быстрым пламенем, а жаркими угольями, горят, целую ночь не сгорают. Тепло возле сосновой нодьи, и ветер ее не задувает, и дождь не тушит.
Из трехсаженной звонкой ели Пера согнул себе трехсаженные лыжи. На тех лыжах исходил он многие леса от Камня до Кая, от Иньвы до Вишеры, повсюду проложил охотничьи тропы, наставил лесных избушек.
Возвращался Пера с лесованья с богатой добычей и делился добычей со стариками, с сиротами, со всеми, кто сам не мог работать и лесовать.
А над землей Комму наконец-то взошло солнце.
Много добра, много сокровищ было в пещере Яг-Морта, но люди ничего не взяли себе — всё снесли в одну кучу и сожгли, Яг-Морту отрубили голову, а его пещеру засыпали землей и завалили камнями.
Когда победили люди Яг-Морта, великий страх объял все злое племя пришельцев с черных скал. Под покровом ночи побежали туны и йомы из земли Комму туда, где не живут люди,— в белые пустыни и в черные болота. Там они и сгинули.
Вернулись люди на свои поля, снова у охотников появилась в пестерях добыча — лесной зверь и птица, снова сети рыбаков наполнились серебряной рыбой.
С высокого берега далеко виден Пере лесной край.
Шумят вокруг сосновые боры, пушистые ельники, светлые березняки, щебечут, перекликаются вокруг птахи лесные. И чудится Пере, слышит он не птичий щебет, а голос Райды. Блестят серебряной волной реки, чернеют болота, виднеются деревни среди полей, а среди леса, на охотничьих тропах, лесные избушки — вёр-керка.
Край Комму, милый сердцу край! Весь он виден Пере с высокого берега. По лесам и рекам он, и в сердце он. Восходит солнце над родным краем, восходит и в сердце.
За Перой на Лупью пришли люди, поселились в деревне Мод-горт.
Зимой задумал один мужик ставить избу и позвал соседей на помощь и Перу позвал. А Пера никогда в помощи не отказывал.
Собрались помочане, поехали в лес.
Нарубили мужики бревен, нагрузили сани, а Пера на свои сани навалил такие кряжи, что его конь не смог стронуться с места.
Один мужичишка, по прозвищу Кузь-длинный, посмеялся:
— Ну и лошадь у тебя, Пера!.. Не лошадь, а кошка!
Ничего ему Пера не ответил. Выпряг он коня, взялся за оглобли и сам потащил тяжелый воз.
Позвала хозяйка всех помочан ужинать. Уселись мужики за стол, взялись за ложки. Налила хозяйка похлебки, отрезала мужикам хлеба по ломтю, а Пере — полкаравая.
Обидно показалось Кузю, что хозяйка дала Пере и ложку самую большую, и хлеба самый большой кусок. А как начала хозяйка помочан брагой обносить, всем брагу ковшом черпала, а Пере — ведром. Тут совсем обиделся Кузь, стал задираться, стал опять над Перой подсмеиваться:
— Ешь-пьешь ты, гляжу, много и в работе силен, а лошаденка у тебя срам один…
Ничего не ответил Пера, встал из-за стола, поклонился хозяйке, шапку, рукавицы взял — и на улицу.
Поели-попили помочане, с хозяйкой раскланялись и разошлись по домам.
Вдруг крик по деревне. Кузь-длинный на всю деревню кричит:
— Ой, лошадь пропала!
Собрался народ:
— Что случилось?
— Привез я из лесу дров. Поставил воз во дворе, а он как сквозь землю провалился: ни саней, ни дров, ни лошади!
Удивляются люди: что такое? Воровства в Комму не водилось.
А тут вроде как бы сверху откуда-то лошадь заржала. Задрали мужики голову и видят: стоит лошадь вместе с возом на крыше Кузиной избы, машет хвостом, на мужиков поглядывает.
Взвыл тут Кузь:
— Не иначе, это Пера надо мной подшутил. Что мне теперь делать-то? Как лошадь с крыши снять?
Что делать? Делать нечего, надо к Пере на поклон идти.
Пришел Кузь к Пере, поклонился, попросил его снять лошадь с крыши.
А Пера сидит на лавке, в бороду посмеивается:
— Зачем же ты моего коня кошкой называл? Моя лошадь по крышам не лазит, а твоя — глянь, куда забралась, не всякая кошка эдак изловчится…
Поглядел Пера в окно: вся деревня собралась возле Кузиной избы. Мужики, бабы и ребятишки пальцами на крышу показывают, хохочут — смех по деревне будто гром грохочет.
Пошел Пера к Кузиному дому, снял лошадь с крыши, снял сани, поставил на землю и сказал:
— Так и быть, прощаю тебя, а в другой раз не задирайся.
…Закуковала в бору кукушка, запели птицы на золотой иве, на зеленой с серебряными почками березе. Разлилась Лупья-река, подступила к самому лесу.
Согрело солнце поля на пологих склонах холмов, обращенных к полдню.