Владимир Моисеев – Внутреннее задержание (страница 24)

               Особое наслаждение Зимин испытывал, когда в голове у него возникали оригинальные сюжетные ходы. Чепалов много и бессмысленно болтал, но каким-то невероятным образом его слова превращались в материал для будущего романа. Зимину нравилось, что люди способны помогать ему, даже не догадываясь об этом.

               К следующему допросу нужно было подготовиться, и Зимин решил выписать из энциклопедии информацию о метареализме.

               «Метареализм напряженно ищет ту реальность, внутри которой метафора вновь может быть раскрыта лишь как метаморфоза, как подлинная взаимопричастность, а не условное подобие двух явлений. Метареализм — это не только «метафизический», но еще и «метафорический» реализм, то есть поэзия той реальности, которая спрятана внутри метафоры и объединяет разошедшиеся, казалось бы, значения — прямое и переносное».

               О какой метаморфозе говорила Нина? Какая метафора лучше всего подходит к описанию его существования на лунной станции? Важные вопросы, но Зимин понимал, что никто, кроме него самого, не сможет на них ответить так, чтобы он понял о себе что-то такое, что до сих пор оставалось скрыто. Не в метареализме ли скрывается объяснение его странным проблемам с зеркалами? Или в предстоящей метаморфозе?

               «Вот сброшу кокон и стану бабочкой!» — подумал он почему-то. Еще один сюжет для фантастического романа.

               И второй допрос не получился. Зимин приготовился отражать язвительные наскоки Чепалова, но тот был на удивление молчалив и выглядел усталым и равнодушным. Это было неожиданно. Зимин очень не любил пациентов, у которых от допроса к допросу меняется настроение. Если бы словесная перепалка продолжилась, ему было бы проще анализировать психику Чепалова.

               — Вам скучно? — спросил Зимин.

               — Можно и так сказать.

               — Вам безразлична собственная судьба?

               — Здесь? На Луне? Да.

               — Почему вы не хотите со мной говорить?

               — Не вижу смысла. Свой фантастический роман вы еще писать не начали. О чем говорить?

               — При чем здесь мой роман?

               — Вы мне не интересны.

               Непонятно, можно ли было рассматривать эти слова, как оскорбление должностного лица при исполнении? Нет, наверное. Контролер не должен вызывать интерес у пациента. Тем более, что Чепалов был прав. С романом было много непонятного.

               — Вы даже не знаете, о чем писать. О прошлом или о будущем, — сказал Чепалов, зевнув.

               — Я говорил. О прошлом.

               — Все так говорят, а потом пишут о будущем. Обычное дело.

               — Кто еще пишет?

               — Много вас таких.

               — Вы говорите о Нине Вернон?

               Голова Чепалова неожиданно дернулась, из глотки раздалось неприятное бульканье. Зимину показалось, что у него случился приступ неведомой болезни. Но вскоре выяснилось, что он нагло ржет. Самым непочтительным образом.

               — Ведите себя прилично!

               — Хорошо, — сказал Чепалов, вытирая выступившие слезы. — Я подумал, что вы меня специально насмешили, чтобы заставить признаться в несуществующих грехах. Но всему же есть предел!

               — Что же вас так насмешило?

               — Вы сказали, что Нина что-то там пишет. Давно не слышал ничего абсурднее и бессмысленнее. Понимаете, она так много знает о литературе, что самой ей писать уже противопоказано. Она может только цитировать.

               — Нина разбирается в литературе?

               — Больше, чем кто-либо на нашей станции.

               — И что она говорит о вашем тексте?

               — Каком тексте? — спросил Чепалов испугано.

               — Вчера вы спросили, не связан ли допрос с вашим текстом? Значит, он существует. Знает ли о нем Нина?

               — Ей мое сочинение не понравилось.

               — Вы написали фантастическое произведение?

               — Нет. Политический трактат.

               — О чем?

               — Прочитайте, он короткий.

               Чепалов достал из кармана комбинезона мятый листок бумаги.

               Правоверный член общества обязан с раннего детства затвердить главный принцип цивилизованного общества. Какие бы неотвратимые катастрофы не преследовали его лично, какие бы напасти не настигали семью и близких людей, государство легко превозмогает эти досадные помехи и сбои в победоносном поступательном движении и продолжает жить сложной и непонятной для рядовых граждан внутреннею жизнью. В математике нечто подобное известно, как закон больших чисел. То, что обыватели со своей узкой точки зрения воспринимают, как провалы и неудачи, государственная машина упорно относит к своим достижениям. Объяснение блестяще в своей простоте — цели у этих двух противостоящих сил, как правило, не совпадают, более того, противоречат друг другу. С одной стороны, это вселяет рядовым членам общества определенный оптимизм, поскольку у них возникает призрачная надежда, что хотя бы ради достижения своей выгоды государственная машина рано или поздно обратит внимание на нужды людей и пойдет на некоторые полезные послабления. Можно сделать и пессимистический прогноз — если вдруг окажется, что интересы государства и населения, проживающего на принадлежащей государству территории, не совпадают, вступают в не допускающее компромисса противоречие, то это с неизбежностью приводит к отлову и плановому перевоспитанию излишне недовольных...

               Быть счастливым и обеспеченным не каждый может. Долг начальника довести до сознания подчиненного: вдыхать и выдыхать воздух — тяжелый труд, который человек выполняет по собственной инициативе, без принуждения, не рассчитывая на дополнительную оплату. Если бы человек был, к примеру, рабом, неотъемлемой собственностью хозяина, ситуация кардинально бы изменилась, поскольку рабовладелец по определению заинтересован в сохранности принадлежащей ему вещи. Раба накормят, проследят, чтобы он правильно дышал, качал мышцы, заботился о своем здоровье, не болел дольше разрешенного его хозяином времени, повышал производительность труда.

               В демократическом обществе все устроено значительно проще. Граждане вольны жить или умирать по своему разумению. Такова цена за предоставленную свободу передвигаться, читать, слушать и смотреть. Не следует эти слова воспринимать как апологию вседозволенности, не подконтрольности и анархии. Напротив. Даже в самых продвинутых демократиях мира не предусмотрено существование гражданских прав, функционирующих отдельно от финансовых потоков и людей эти потоки контролирующих. Запомним это на будущее.

               Итак, при демократии люди независимы от попечения своего хозяина. В сложившихся обстоятельствах истинная добродетель хозяина состоит в умении добиться от рабов четкого исполнения приказов. Делать это они должны добровольно, с чистым сердцем, не замечая следов принуждения. Их сознание должно быть подготовлено к жизни в современном обществе. Высшим смыслом и делом чести для каждого гражданина должно стать добросовестное исполнение приказов начальников. Это право должно быть наикрепчайшим образом закреплено в генетическом коде.

               Для достижения столь важной цели не следует пренебрегать мелочами. Особо пристальное внимание следует обратить на кинематограф и литературу. Их влияние на мировоззрение не интеллектуалов трудно переоценить. Например, без помощи массовой культуры просто невозможно выработать у населения инстинкт обожествления владельцев крупных денежных средств.

               Подобная практика неминуемо ведет к снижению общего интеллектуального уровня  потребителей, но эта проблема легко решается подменой предмета притязаний. Вместо освоения космического пространства можно предложить строительство кольцевой автомагистрали или другого подобного завораживающе огромного проекта. Для этого был придуман специальный термин — «стройка века». На неокрепшие умы гигантомания воздействует безотказно. Возводить важные для воспитания людей объекты следует медленно и за очень большие деньги. Любые упоминания о «стройке века» обязательно должны сопровождаться невразумительными разъяснениями и расчетами, которые не могут быть проверены.

               Люди должны вновь и вновь убеждаться в том, что использование мозга для разрешения любых проблем, государственных или личных, не только бессмысленно, но и абсурдно.

               — Что это за ерунда? — спросил Зимин.

               — Не понравилось? Вот и Нина осталась недовольна. Неужели вы не видите, что мне удалось нащупать главные условия для обретения всеми без исключения людьми истинного счастья!

               — Нет. Но вечером я обязательно перечитаю.

               Дверь за пациентом захлопнулась. Зимину было не по себе. Понять причину неожиданного дискомфорта у него не получалось. И думать об этом он не хотел. Но не вышло. Он не мог отделаться от навязчивой мысли: «Вот и пришел конец моим испытаниям». Какой конец? Каким испытаниям? При чем здесь Чепалов? Ответа не было. Но не потому, что голова плохо работала, а потому что ему не за что было зацепиться при анализе ситуации. Случается иногда, что формальная логика буксует, а здравый смысл не способен помочь, только затрудняет понимание.