Владимир Моисеев – Внутреннее задержание (страница 18)
На следующий день Зимин застукал свою названную подругу Нину Вернон во время довольно откровенной беседы с бухгалтером Чепаловым. Он проходил мимо и услышал из ее милых, созданных для поцелуев губ, неслабый текст о светлом будущем метареализма. Какой он хороший, какой он пригожий и как верно отражает субъективную составляющую объекта творчества — деталей Зимин, естественно, не запомнил, с чего бы ему запоминать всякий бред. Да и удивиться не успел, потому что собеседники сразу дали ему понять, что своим присутствием он помешал их высокоинтеллектуальной беседе. У Зимина от ярости моментально затекли руки. Он бы не удивился, если бы Нина заявила: «Стучать надо!». Какого дьявола! Встретились они в столовой при большом скоплении свободного от вахты народа. Что же теперь стучаться при входе в столовую?
Зимина не покидало ощущение, что все происходящее всего лишь дурацкая ошибка. Он не исключал, что должен был отнестись к поведению Нины мягче, равнодушнее. Ну, хочется ей поддерживать дружеские отношения с прочими работниками станции, что здесь дурного? Но его почему-то это задело. Он пытался убедить себя, что ничего странного или неправильного в увлечении Нины этим самым дурацким метареализмом нет. Подумаешь, метареализм! Нельзя человека подозревать по любому поводу, нужно спокойно разобраться, как, что, почему, c какой целью он заинтересовался тем-то и тем-то, а потом уже делать выводы. Воспользовавшись счастливой случайностью, Зимин украдкой прикрепил к воротничку комбинезона Нины миниатюрное подслушивающее устройство. Прибор все равно нуждался в тестировании, вот Зимин и решил совместить приятное с полезным: и прослушку опробовать, и в благонадежности подружки удостовериться.
На следующее утро Горский пригласил Зимина на плановую, как сначала показалось, проработку. Разница в служебном положении даже при новых обстоятельствах не позволяла считать их отношения дружескими. Горский называл их квазидружескими, поскольку они были теплы и основывались на взаимовыгодной целесообразности. Так составляют одно целое два альпиниста, волей судьбы определенных в связку. Естественно, что панибратство и попустительство между ними исключались. Но они были вынуждены вместе проводить долгие месяцы в замкнутом пространстве станции и, естественно, у них возникли определенные отношения. Для Зимина это было не самое сложное испытание в его существовании на Луне. Горский ему нравился. Он бы не отказался, чтобы и на Земле ему достался такой начальник. Да и для Горского постоянное общение с Зиминым, вроде бы, не представлялось чем-то раздражающим. Впрочем, взаимная симпатия не являлась поводом для неисполнения служебных функций. Приказы Зимин выполнял, как это и положено, без обсуждения, добросовестно. Конечно, ему было приятно, что Горский интересуется его мнением на стадии выработки решения. Но он старался излишне не злоупотреблять доверием. Ему хотелось быть естественным. А это, по его мнению, ограничивало его активность. Спросит начальник — он ответит, не спросит — перетопчется.
— Зимин, я по-прежнему озабочен твоим служебным ростом, — скривив рот в неприятной гримасе, сказал Горский, едва тот вошел в служебную каюту.
— Я делаю что-то неправильно?
— У меня нет претензий к качеству твоей работы.
— Я стараюсь выполнять работу согласно инструкции.
Горский на минуту задумался.
— У меня нет претензий, — повторил он. — А вот у начальства есть.
Это был явный намек на мнение еще более высокого начальства. Естественно, Зимин знал — оно существует, но ему в голову не приходило, что этим полумифическим существам известно о его существовании и, более того, что они анализируют его деятельность и высказывают претензии! Зимин был польщен.
— Может быть, мне пока не показываться на глаза высокого начальства? — предложил он. — Бывают такие моменты, когда полезно быть ниже травы, тише воды,
— Зачем это? — удивился Горский.
— Повышения обычно приходится долго ждать. Они случаются совсем не часто, только когда сотни мелких причин складываются вместе. Должен созреть момент. Но если он не наступает, то и пытаться не стоит. Только самому себе навредишь. Глупое это занятие — сердить начальство. Зачем лезть напролом?
— Прикажу — полезешь. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее получил следующее звание.
Любой бы обрадовался, услышав такие слова от своего непосредственного начальника. Зимин, конечно, не был исключением. Он почувствовал, что щеки его запылали, он смутился. Так бы и слушал дальше, но необходимо было побороть преждевременную радость, промолчать и дать Горскому возможность доходчиво сформулировать приказ.
— Все у тебя в полном порядке. Но в твоем послужном списке не хватает одного профессионального тактико-технического действия.
— Какого действия? — удивился Зимин.
— При проверке документов оказалось, что в твоем личном деле катастрофическим образом не обнаружилось ни одного доноса. А из этого с неизбежностью следует одно из двух: либо ты плохой работник, либо несерьезный человек и не болеешь за общее дело.
— Но это совсем не так. Ты сам меня хвалил. Я — хороший работник, и за общее дело болею.
— Знаю, только доказать руководству не могу. Нужен, нужен донос. Настоящий, без глупостей. В противном случае по части бдительности у тебя будет жирный минус.
«Ага, самое время доложить о Нине и ее интересе к метареализму», — подумал Зимин с горечью. Ему почему-то сделалось грустно.
— Неужели это так трудно, — Горский удивленно уставился на Зимина. — Было бы время, обязательно провел бы с тобой спецкурс. Люблю втолковывать новичкам, почему быть жадными выгодно. Но времени нет, поэтому, будь добр, реши проблему самостоятельно. Все, свободен.
— А почему, кстати, быть жадным выгодно?
— Это вкусно, мягко, весело и не больно, если не зарываться.
Зимин вылетел из кабинета не хуже пробки из бутылки шампанского. Он не знал, как расценить предложение Горского. Что это было? Начальственный пинок? Или начальственная оплеуха? Он выбрал самый нейтральный эпитет — начальник провел с ним профессиональный инструктаж. Или, используя научный сленг, — калибровку социальной функции. Горский был блестящим куратором, он доходчиво разъяснил Зимину, почему перспективы его карьерного роста незавидны. После такого откровенного намека даже последний лентяй задумался бы о своей разнесчастной жизни.
Первая же мысль, посетившая Зимина, показалась ему вполне разумной. Он должен немедленно сообщить компетентным органам о странных филологических пристрастиях Нины. Это было рациональное решение, подсказанное здравым смыслом, накопленным людьми в процессе эволюции, поэтому такое решение следовало признать единственно правильным. Зимин нуждался во взвешенных решениях и адекватных поступках. Он не сомневался, что если ему удастся сделать правильный выбор, проблемы моментально разрешатся сами собой. Честно говоря, он не представлял, как информация о неудачно использованном в случайном разговоре слове может повредить Нине? Впрочем, он не считал себя специалистом. Хорошие слова, плохие слова, различать их умеют только сотрудники службы безопасности. Это их работа. Им, специалистам, виднее. А раз так, зачем понапрасну голову ломать? Однажды Зимин услышал фразу, на долгое время выбившую его из колеи: «Любая странность в поведении субъекта — есть компромат». Сильно было сказано. Не подозревал Зимин, что наступит день, когда ему придется отнестись к этому заявлению, как к практической рекомендации.
Хорошо, что утром он поступил предусмотрительно. Словно предчувствовал. Как ловко и, главное, вовремя он оснастил воротник Нины подслушивающим устройством. Пригодилось. Он бессознательно поступил, как надлежит служащему его ранга. Не знал, что пригодится, просто получил подсознательный импульс от своей подкорки — пора, надо. Вот и сработало. И вот оно как вышло, просто песня какая-то. Теперь не нужно голову ломать, как добыть информацию — сиди и записывай.
И ведь что особенно душевно, его донос не может повредить Нине. Эка невидаль – метареализм! Насколько Зимин понял, речь не идет о разоблачении врага. Нет, конечно. Просто по долгу службы он обязан время от времени проявлять бдительность. А с Ниной у него получилась вроде бы тренировка, военные называют подобные занятия маневрами, учебными стрельбами. Конечно, наносить вред Нине никто не собирается. Сама мысль об этом показалась Зимину чудовищной. Он попробовал представить, как оформляет свое сообщение на стандартном листке мелованной бумаги. Но у него ничего не вышло. Какой-то настойчивый шум поднимался в голове всякий раз, когда он думал о том, как правильно пишется слово «метареализм». Нет, ничего у него не получалось. Не хватало чего-то. То ли уверенности, то ли настойчивости. Не надо было забывать, что об интересе Нины к метареализму знал еще один человек — бухгалтер Чепалов. Вот пусть он и сообщает. Зимину хотелось узнать, зачем Чепалов вьется возле Нины? Какой ему прок от болтовни о метареализме? В этом была какая-то загадка. Ох, уж этот Чепалов!