Владимир Моисеев – Внутреннее задержание (страница 20)

               Зимин нажал кнопку на своем коммуникаторе и от неожиданности рассмеялся.

               Нина опять говорила с Чепаловым. Ну и дружка она себе нашла! А ведь всего несколько дней тому назад, Зимин и подумать не мог, что они знакомы, и жилось ему спокойнее. Честно говоря, странные беседы, которые, которые, как оказалось, давно уже вели эти голубки, выглядели абсолютно неприлично. Всему есть предел. Зимин слышал от Горского, что, в принципе, начальство поощряет бессмысленные увлечения сотрудников, если при этом не возникает нежелательных проблем. А что?  Луна есть Луна. Ее аршином общим не измеришь. Вот и приходится делать поправку на эмоциональный голод  персонала. Но, разговор, подслушанный Зиминым, менее всего походил на беседу литературных критиков. Он  усомнился в том, что критики вообще говорят друг другу подобное. Если бы Зимин захотел, у него появилась бы отличная возможность написать по-настоящему отличный донос. Аргументированный, непротиворечивый, внятный и полновесный.

               Речь могла идти о преступном сговоре. Не трудно было обнаружить элементы правонарушения уже в самом факте подобной безответственной трепотни. Никаких здравых причин для общения у этих людей не было. А это значит, что встреча была не случайна. Но главное, — это слова, которые они произносили. Без тени волнения и стыда — вот что Зимину потрясло до глубины души. Если бы они знали, что их прослушивают.

               Кое-что он запомнил.

               Нина, например, сказала следующее:

               — Меня удивляет, когда эталонами мужественности объявляют наших доморощенных инквизиторов.

               — Контролеров, — поправил Чепалов.

               — Да как их ни назови, — суть дела от этого не изменится. Психофизики хреновы. Это ведь абсолютно не мужская профессия. И не женская. Скорее бабья. Совать нос в чужие вопросы, выискивать крамолу, прикрываясь благими намерениями, а потом ябедничать. Бррр! Среди контролеров попадаются мужчины, но это, как правило, исключение. Нельзя забывать, что по долгу службы им следует быть злопамятными, бессердечными и вредными. У бухгалтеров явное преимущество в мужественности. Бухгалтеры совсем не похожи на контролеров. Как мне кажется.

               Мерзавец Чепалов довольно ухмыльнулся и спросил:

               — Почему?

               - Все дело в правильном выборе работы. Для меня мужчина, прежде всего, человек дела. Он должен что-то делать. Придумывать и создавать. Или считать деньги. Контролеры создавать не умеют. А умеют разрушать и мешать делать другим. Есть такая пословица «Сила есть —  ума не надо». Не слышу в краткой народной мудрости особой симпатии к культу силы.

               — Но почему же не мужчины?

               — Слишком много так называемых бабьих признаков. Маниакальное стремление подчиняться начальнику или идее, какая разница? Главная мечта — сделать карьеру или «принести пользу», а то и вовсе срубить по легкому деньжат. Абсолютная уверенность в собственной правоте. Многие отмечают, что у контролеров эмоциональный мир придушен. Да. Это правда. Но нужно помнить об одной отличительной особенности этих людей — полнейшем презрении к законам. В этом их работа и состоит — нарушать законы для достижения поставленной цели. Как это глупо — постоянно быть уверенным, что ты всегда прав. А ведь без этого чувства стопроцентной уверенности контролером не станешь!

               — Ты считаешь, что мужчина должен посадить дерево, построить дом и воспитать сына?

               — Именно. А у этих все наоборот. Посадить врага в тюрьму, отнять дом и изнасиловать его жену. Такую работу может себе выбрать только психически больной человек. И немудрено — в поведении контролеров легко различаются явные болезненные симптомы. Раздвоение личности, мания величия, и тут же мания преследования. Получается вяло текущая шизофрения с отягчающими последствиями. Я бы даже сказала — уныло текущая. Мне жаль контролеров — они сделали неудачный выбор, отказавшись от собственной жизни ради денег, власти, вымученной романтики и прогрессирующей мании величия. Несчастные люди.

               А потом случился настоящий облом. Нина произнесла еще три фразы. Анализировать их можно долго, можно придумать самые экзотические объяснения, но только при любой трактовке получается безобразие.

               — Надо сказать Зимину, что контролеры, которые пытаются добиться исполнения придуманных планов, как правило, люди с искаженной психикой. Это должно помочь ему в работе над текстом. Вот сейчас он придет, и я расскажу ему, как правильно писать исторические романы.

               У Зимина на глазах появились слезы, в последний раз он плакал в пятилетнем возрасте. Неприятно, когда твоя самая большая тайна становится известна кому-то еще. Даже людям, которым ты не дашь прочитать текст, даже когда тот будет закончен. Надо сказать, что он никому не сообщал о своих писательских амбициях. Ни слова. Даже Горскому. Зимин не сомневался, что  начальник думает, что он пишет дневник! Таков был приказ. Тем более он ничего не говорил Нине. С какой стати? Это было бы противоестественно. Зимин не собирался обсуждать свой текст с кем бы то ни было. Время еще не пришло. Он не готов. Да и говорить, собственно, пока не о чем. Приходит вечер, и ему охота посидеть несколько часов над текстом исторического романа, который… Который и не родился еще. Зимин не желал, чтобы о его причуде знали посторонние. Он представил, что энергично выкрикивает свои претензии прямо в лицо растерявшейся Нине. Ему захотелось поставить ее на место. Случаются минуты, когда быть резким разрешается. Он не стал медлить, и уже через семь минут был на месте. Проклятого бухгалтера, впрочем, и след простыл.

               — Ты сегодня потрясающе красивый, случилось что-то? — спросила Нина. — Я и раньше замечала, что стоит тебе рассердиться, и ты немедленно расцветаешь самым беспардонным образом, думаю, что природа пытается таким образом компенсировать очередную нервотрепку.

               Зимин пропустил комплемент мимо ушей. Ему не казалось, что в данный момент он был как-то особенно зол. Скорее озадачен. За семь минут, пока он добирался до Нины, обида отступила, удалось успокоиться. К тому же нашлись более серьезные вещи для беспокойства. Зимину хотелось предупредить Нину о неприятностях, к которым могла привести ее пустая болтовня. И уж тем более о недопустимости обсуждения проблем метареализма и философских аспектов восприятия спецслужб с первым попавшимся бухгалтером. Как выяснилось, на Луне жизнь не проста, обязательно кто-нибудь донесет. Зачем без нужды нарываться на неприятности? И, естественно, он хотел попросить Нину забыть о существовании его текста. По крайней мере, пока исторический роман не станет реальностью, не задумками и мечтами, а реальным черновиком. Зимина не покидало ощущение, что Нина ничего конкретного о его работе не знает, а ее слова есть результат недоразумения. Наверняка в метареализме используются различные метафоры. Не исключено, что она говорила о чем-то своем. Может быть, историческим  романом она называла дневник? Почему бы и нет? Это даже красиво — дневник, как исторический документ.

               — Я не сердит, — сказал Зимин. — Разве у меня есть повод?

               — Разумеется. Оскорбительное упоминание о твоем историческом романе должно было тебя обидеть.

               — Оскорбительное упоминание? — удивился Зимин.

               — Писатели во все времена болезненно реагируют на критические упоминания об их работе. Такое поведение следует считать нормальным.

               — Откуда ты знаешь о моем тексте?

               — Дорогой, неужели ты думаешь, что только у тебя есть подслушивающие устройства?

               — Ты меня прослушивала?

               — Ага. Кстати, мои детальки лучше твоих.

               Что-то изменилось в их отношениях. Зимин отметил, что они стали лучше относиться друг к другу, словно взаимное прослушивание странным образом сблизило их.

               — Не знаю, что и сказать. Мы доигрались.

               — Да брось. Все хорошо.

               Зимин ожесточенно мотнул головой. Сам не понял —  зачем. Просто в такт ее словам. Бывают такие моменты, когда слова перестают иметь смысл. Точнее, теряют свой первоначальный смысл. А еще точнее — смысл перестает иметь определяющее значение.

               — Постой, — Зимин внезапно сообразил, что дело еще хуже, чем это представлялось пять минут тому назад. —  Как тебе удалось, прослушивая меня, разузнать, что я пишу исторический роман?

               — Ну, хорошо, — смутилась Нина. — Я просматривала твои бумаги.

               — И как?

               — В каком смысле?

               — Что ты думаешь о моем тексте?

               — Смешные люди — писатели, — рассмеялась она. — Все время ждете похвалы.

               — А конкретнее.

               — Мне показалось, что ты не дал себе труда задуматься о том, для чего люди сочиняют исторические романы.

               — Разве это так важно?

               — Люди пытаются таким образом найти поддержку своим взглядам и идеям. Для того, чтобы написать исторический роман, автору очень важно понимать или чувствовать, каким он хочет видеть будущее. Прошлое —  это склад, где в беспорядке разбросаны отдельные факты, каждый из которых в отдельности — всего лишь некий причудливый казус. Они обретают смысл только в совокупности. Люди, — не только писатели, — все люди, относятся к прошлому, как к набору кубиков, из которых каждый волен собирать любую понравившуюся ему конфигурацию. Умело подбирая факты-кубики, не трудно доказать любое утверждение. Заинтересованные люди с помощью таких манипуляций испокон веков стараются придумывать прошлое, которые бы их устраивало. Такие занятия могут быть весьма захватывающими.