Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 9)

И это было самым страшным. Сила, способная стирать реальность, была не в руках бога или демона. Она была в руках испуганного человека. И она была дикой, непредсказуемой и, судя по крови, текущей из его носа, столь же опасной для него самого, как и для врагов.

Воздух снова зашевелился, но это был не ветер. Это было ощущение, что невидимые барьеры, отделявшие их от чего-то древнего и безразличного, стали тоньше. И теперь они все стояли по эту сторону, глядя на Александра, который больше не был просто их проводником. Он стал живым воплощением вопроса, на который никто не хотел знать ответ: «А что, если в следующий раз он сотрет не тварь?»

Облегчение длилось ровно до того момента, пока Александр не разжал пальцы. Осколок Ключа, выполнивший свою чудовищную работу, снова стал просто холодным камнем. И тогда цена за эту работу предъявила счет.

Сначала его просто качнуло. Легкое головокружение, как если бы он слишком резко встал. Потом волна тошноты подкатила к горлу стремительно и неукротимо. Он не успел даже согнуться – его просто вырвало с такой силой, что казалось, наизнанку выворачиваются не только желудок, но и все внутренности. Это была не еда – они почти ничего и не ели. Это была желчь, горькая и едкая, перемешанная с чем-то темным, почти черным.

Пока он стоял, согнувшись в три погибели и давясь судорогами, по его лицу из носа потекла струйка крови. Не капли, а ровная, темная струйка, как из невидимого крана. Она заливала губы, капала на лесную подстилку, и он чувствовал ее теплый, металлический вкус, смешанный с горечью желчи.

Но физическая боль была лишь фоном. Главное происходило внутри.

Сквозь грохот в ушах и спазмы в желудке, в самую глубину его сознания вполз холод. Не тот, что от мороза, а иной – абсолютный, безжизненный. Холод пустого пространства между галактиками. Холод камня, пролежавшего в вечной мерзлоте миллион лет. Он исходил из самого центра его существа, от того места, где секунду назад горела сила, и медленно расползался по венам, замораживая кровь.

И вместе с холодом пришел Шёпот.

Не звук. В ушах у него стоял оглушительный звон. Это было ощущение. Чувство беззвучного голоса, который говорил прямо в его черепную коробку. В нем не было слов, только… намерение. Настойчивое, безжалостное, как тиканье часов в комнате умирающего. Оно не угрожало. Оно не обещало. Оно просто было. И оно говорило об одной простой вещи: о Ничто.

Оно звало его туда, где нет ни света, ни тьмы, ни времени, ни мысли. Туда, где перестала быть тварь. Оно было голодным. И оно хотело его.

Александр упал на колени, его тело била мелкая дрожь, сотрясающая каждый мускул. Он пытался отдышаться, но легкие отказывались наполняться воздухом, будто вокруг него его и не было. Он сжал голову руками, пытаясь заглушить этот беззвучный зов Пустоты, но он шел не извне. Он шел из него самого. Из той самой дыры в реальности, что он только что пробил.

Он поднял взгляд, затуманенный слезами от рвотных спазмов, и увидел их лица – не ужаснувшиеся, а остолбеневшие. Они видели не героя. Они видели человека, которого рвет кровью, который дрожит от холода в теплую ночь, чьи глаза смотрят куда-то сквозь них, в иную, невыносимую реальность.

И они поняли. Сила, способная стирать врагов, стирала и его. По кусочкам. Сначала физиологию. Потом, возможно, разум. А в конце… в конце ее ждала его душа, чтобы утащить с собой в то самое Ничто, которое она так жаждала заполнить.

Пока Ирина пыталась помочь Александру, подавив собственный ужас, Рунар медленно подошел ближе. Он не смотрел на кровь или рвоту. Его взгляд, остекленевший и невидящий, был прикован к самому Александру, вернее, к тому, что он сейчас представлял из себя в магическом смысле. Старый маг не прикасался к нему, лишь водил перед ним дрожащей рукой, словно ощупывая невидимые раны.

Его лицо, и без того серое, стало землистым. Он отшатнулся, словно от прикосновения к раскаленному утюгу.

– Великие бездны… – его шепот был похож на предсмертный хрип. – Так вот какова цена…

Все взгляды устремились на него. Даже Александр, все еще бьющийся в конвульсиях, поднял на него мутный взгляд.

– Это не разрушение, – проговорил Рунар, и его голос набрал силу, став зловеще размеренным, как заупокойная молитва. – И не творение. Это… правка. Редактура.

Он указал пальцем на то место, где исчезла тварь.

– Он не сжег ее энергией. Не разорвал на атомы. Он… стер ее из повествования. Вычеркнул, как описку. – Маг обвел их всех тяжелым взглядом. – Но рукопись реальности не терпит пустот. Чтобы удалить одно слово, нужно вписать другое. Чтобы стереть врага…

Он повернулся к Александру, и в его глазах читалось нечто, среднее между ужасом и жалостью.

– …нужно предложить чернила. Свои собственные.

Рунар сделал шаг ближе, наклонился над Александром, но смотрел не на него, а сквозь него.

– Ты чувствуешь холод, мальчик? Слышишь шепот? – он не ждал ответа. – Это не побочный эффект. Это – плата. Ты отдаешь им частичку своего тепла. Своей жизни. Своей… сути. Каждый раз, когда ты стираешь что-то из мира, ты стираешь что-то и из себя. Твоя связь с реальностью истончается. Ты становишься… менее реальным.

Он выпрямился и посмотрел на остальных, его лицо было маской леденящего прозрения.

– Он не использует силу, как меч. Он использует себя, как ластик. И с каждым разом его… его становится меньше. Рано или поздно, – голос Рунара сорвался, – он сотрет себя полностью. И та Пустота, что сейчас шепчет ему на ухо… она заберет то, что останется. Навсегда.

В воздухе повисло молчание, более тяжелое, чем любая тишина. Они смотрели на Александра, на этого юношу, корчащегося на земле в собственной блевотине и крови, и видели не спасителя, а ходячую жертву. Оружие, которое медленно самоуничтожается с каждым выстрелом.

Ирина смотрела на свои руки, которые только что пытались его поддержать. Она чувствовала его дрожь. Теперь она понимала – это была не просто дрожь истощения. Это была дрожь тления. Распада.

Ключ был не спасением. Он был договором с самоубийством, растянутым во времени. И каждый раз, спасая их, Александр медленно, необратимо стирал себя из мира, который пытался защитить.

Слова Рунара повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, как свинцовые пары. И пока Александр пытался перевести дух, отплёвываясь от вкуса крови и пустоты, в группе произошло молниеносное, безмолвное размежевание.

Ирина смотрела на Александра, и её солдатское сердце, вышколенное оценивать риски и потери, сжималось в ледяной комок. Она видела не мощь. Она видела износ. Она видела, как его тело, его плоть и кровь, отвергали эту силу с такой же яростью, с какой организм отвергает яд. И она поняла самую суть.

– Он не оружие, – её голос прозвучал резко, прорезая оглушённую тишину. Все взгляды повернулись к ней. – Он – расходный материал.

Она сделала шаг вперёд, её глаза горели холодным огнём.

– Каждый раз, когда мы будем полагаться на это… эту штуку, мы будем терять его. По кусочку. Сначала здоровье. Потом разум. А что потом? – Она обвела взглядом Крага, Рунара, остальных. – Что останется? Пустота, которая шепчет? И что она будет делать, когда его не станет? Может, она захочет… попробовать кого-то ещё?

В её словах не было сострадания к Александру. Был расчётливый, животный ужас перед цепной реакцией, которую они могли запустить. Это был тот же ужас, что она испытывала перед чёрной слизью, пожирающей память. Только здесь пожирали душу.

Но тут свой голос возвысил Краг. Орк встал, всё ещё опираясь на топор, его грудь вздымалась, но в глазах горел уже не страх, а странный, почти религиозный фанатизм.

– Слабый теряет! Сильный использует! – его рык прозвучал грубо и безапелляционно. – Ты видишь износ? Я вижу силу! Силу, перед которой Тень – ничто! Пыль! – Он ткнул пальцем в сторону пустоты, где была тварь. – Мы годами сражались, гибли тысячами! А он… он одним взглядом! ОДНИМ!

Он посмотрел на Александра не как на человека, а как на жезл могущественного мага, на священный тотем.

– Да, он платит цену. Всякая мощь имеет цену! Но какая разница, что он потратит себя, если мы успеем стереть саму Тень?! Один человек против спасения всех рас? Это не жертва! Это… это долг!

В его голосе слышалась не просто ярость. Слышалась жажда. Жажда конца войны, жажда победы, добытой любой ценой. И Александр с его Ключем виделся ему божественным молотом, который можно обрушить на врага, не считаясь с тем, что рукоять трещит и вонзается в ладонь.

Две правды столкнулись в ночном лесу. Одна – осторожная, испуганная, видящая в силе яд, который убьёт их изнутри. Другая – ярая, отчаянная, готовая принести всё в жертву ради шанса на победу.

И между ними, на холодной земле, лежал мальчик, который был уже не совсем мальчиком, а живым полем битвы. И его тихие, прерывистые всхлипы звучали громче любых аргументов.

Слова Ирины и Крага повисли в воздухе, как два разных вида яда – один холодный и парализующий, другой пылающий и слепящий. И молчание, последовавшее за ними, было хуже крика. Оно длилось ровно столько, сколько требовалось каждому, чтобы понять, на чьей он стороне.

Группа физически сдвинулась, разделившись на поляне, как по невидимой линии. Это не было сознательным решением. Это был инстинкт.