Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 10)
На стороне Ирины встал Рунар. Он не произнес ни слова, просто отошел к ней, и его молчание было красноречивее любой речи. Его поза, его уставшее, испуганное лицо говорили сами за себя: он видел в силе Ключа ту же бездну, что и в каменной нише крепости. Просто здесь исчезновение было растянутым во времени. Для мага, чья жизнь была посвящена знаниям и структуре, мысль о «редактировании реальности» была кощунством. Это было приглашением хаоса, против которого они и сражались.
К ним же примкнули несколько других, в основном те, кто был ближе к Александру, кто видел, как его выворачивало наизнанку. Они смотрели на него с жалостью и страхом, не решаясь подойти ближе.
На стороне Крага собрались самые отчаянные и озлобленные. В основном воины, на себе испытавшие всю беспощадность Тени, потерявшие сородичей и дома. Они смотрели на Александра не как на человека, а как на шанс. На кнопку, которую можно нажать, чтобы враг исчез. Их не пугала цена, потому что они уже заплатили свою – кровью, болью, горем. Что такое еще одна жизнь, даже его, против возможности отомстить?
– Мы не можем отказаться от такого оружия! – прорычал один из орков, сплевывая. – Мы все умрем в этой войне! Пусть хоть смерть наша будет иметь смысл!
– А его смерть? – бросила Ирина, ее голос был как удар хлыста. – Будет иметь смысл? Или мы просто поменяем одну Тень на другую?
– Может, эта новая будет милосерднее! – парировал гном-инженер, стоявший рядом с Крагом. Его руки были в масле, и он смотрел на Александра с чисто профессиональным интересом, как на сложный, но невероятно эффективный механизм. – Она хотя бы убивает быстро!
Между двумя группами зияла пропасть. Не расовая, не культурная. Экзистенциальная. Одни видели в силе Ключа окончательную потерю человечности, путь, ведущий в никуда. Другие – единственный свет в кромешной тьме, даже если этот свет был ядовитым и выжигал глаза.
А в центре этого раскола, все так же сидя на корточках и пытаясь перевести дух, находился Александр. Он слышал обрывки их спора, доносившиеся до него сквозь гул в ушах и беззвучный шепот Пустоты. И самое ужасное было в том, что он понимал обе стороны.
Он чувствовал ту самую пустоту внутри и боялся ее. Но он также видел надежду в глазах Крага и его сторонников. Надежду, которую
Он был полем битвы не только в физическом смысле. Он стал полем битвы за их души. И проигравшим в этой битве, он понимал, будет он сам. Потому что либо его сотрут, используя как оружие, либо отстранят как угрозу. Третьего, казалось, не дано.
Тишина снова воцарилась на поляне, но теперь она была иной – тяжелой, враждебной, полной невысказанных обвинений и страшного выбора, который кому-то предстояло сделать.
Голос Крага не был просто возгласом. Он был глухим подземным гулом, в котором клокотала ярость всех потерянных битв, всех сожженных селений, всех братьев, павших без вести в утробе Тени. Он сделал шаг вперед, и его тень, отброшенная догорающим костром, накрыла группу, словно крыло огромной хищной птицы.
– Оружие! – повторил он, и это слово прозвучало как приговор. – Вы слышите? Не дар, не проклятие. ОРУЖИЕ. – Он обвел взглядом сторонников Ирины, и в его глазах горел огонь человека, который наконец-то увидел свет в конце тоннеля, даже если этот свет был адским пламенем. – Мы годами тыкали в эту Тень копьями! А она растет! Поглощает новые земли! Что мы сделали за последний год? Отступали! Хоронили своих!
Он ткнул толстым пальцем в сторону, где исчезла тварь.
– А он сделал за одно мгновение то, чего не смогли бы целые легионы! Стер ее! Как грязь с сапога!
К нему присоединился молодой орк с шрамом через глаз, его голос сорванный и полный отчаянной надежды:
– Прагматик-гном прав! Что толку беречь его, если мы все умрем? Лучше он истратится, как хорошая сталь в бою, но мы успеем выиграть! Он солдат, в конце концов! Разве не в этом долг солдата – отдать жизнь за победу?
Еще один, гном с обожженной половиной лица, просипел, глядя на Александра с почти голодным взглядом:
– Нужно не бояться, а учиться! Контролировать! Может, необязательно стирать совсем. Может, можно… ослабить. Или отбросить. Надо экспериментировать! Мы же не отказываемся от пушки, которая дает осечку раз в десять выстрелов! Мы чиним ее и стреляем дальше!
Их аргументы были уродливы, циничны и неоспоримо логичны в своем роде. Они говорили на языке войны, где счет велся на жизни, а не на души. Они видели в Александре божественную артиллерию, последний резерв, который бросают в бой, когда проиграно все.
– Вы говорите, он стирает себя, – Краг снова повернулся к Ирине, и его голос стал тише, но оттого лишь страшнее. – А разве Тень не стирает нас? Целые кланы, города, память о них? Она уже пожирает реальность! А вы боитесь, что один человек заплатит слишком высокую цену, чтобы остановить это? Какая разница, что он станет пустым, если мы все не станем ничем?!
В его словах не было злобы. Была леденящая душу арифметика геноцида. Одна жизнь против бесконечного множества. Чаша весов, на которой их собственная честь и человечность уже не имели никакого веса.
Они были прагматиками. И в мире, который рушился, прагматизм становился синонимом жестокости. Они готовы были принести Александра в жертву на алтарь победы. И самое ужасное, что в их глазах это выглядело не предательством, а высшей, последней верностью долгу.
Слова прагматиков повисли в воздухе, пахнущим дымом и кровью. И в эту ядовитую тишину Ирина вложила свой голос – не громкий, не яростный, но острый, как лезвие бритвы, и холодный, как прикосновение той самой Пустоты.
– Пожирает, – сказала она, и это слово прозвучало как диагноз. – Вы говорите «истратится», как о патроне. Но он не патрон. Он – человек. И эта штука ест его. Вы видели? – Она указала на пятна крови и рвоты на земле. – Это не «осечка». Это агония. И с каждым разом ее будет больше.
Она сделала шаг навстречу Крагу, и хотя он был вдвое больше ее, казалось, что сейчас она выше его.
– А что, если в следующий раз, когда он попытается «стереть» тварь, он стрет не ее? – ее голос упал до опасного шепота. – Что, если она держит одного из нас? Или стоит рядом? Вы готовы рискнуть, что ваш брат по оружию просто… исчезнет? По ошибке? Потому что сила дрогнула?
Ее слова нашли отклик. Несколько воинов, стоявших за Крагом, невольно отвели взгляд. Они представляли это. Не абстрактную тварь, а знакомое лицо рядом, которое вдруг растворяется в ничто по воле дрожащей руки союзника.
– Или часть леса, – подхватил Рунар. Его голос был сухим и безжизненным, как скрип старого пергамента. – А что, если под этим лесом проходят силовые линии, о которых мы не знаем? Что, если, стирая врага, он нарушит хрупкий баланс и обрушит склон горы на нас же? Или откроет портал в иное измерение? – Маг покачал головой, и в его глазах читалась вся глубина его профессионального ужаса. – Мы не понимаем механизма! Мы дети, которые нашли кнопку ядерного реактора и тыкают в нее палкой, потому что она красиво мигает!
Он обвел взглядом всех, и его взгляд был полон отчаяния.
– Эта сила не просто убивает. Она
Ирина кивнула, ее лицо было жестким.
– Вы говорите: «Один человек против спасения всех». А я говорю: «Мы можем проиграть, оставшись людьми». Или мы можем победить, став чем-то другим. Чем-то, что стирает своих же по ошибке. Чем-то, что не останавливается, пока не кончится «топливо». – Она посмотрела прямо на Крага. – И кто решит, когда его хватит? Ты? Когда он перестанет узнавать свое имя? Или когда от него останется лишь шепчущая пустота, которая захочет еще?
Их аргументы были не о силе, а о контроле. И о его отсутствии. Они указывали на пропасть между «иметь молот» и «быть наковальней». И в этой пропасти могло оказаться все, что они знали и любили. Они предлагали не трусость, а осторожность сапера на минном поле, где одна ошибка могла стоить не жизни, а самого смысла существования.
Голоса доносились до Александра сквозь толщу ваты, будто кто-то кричал с другого берега широкой, бурной реки. Река эта была его собственным страданием – оглушительный звон в ушах, металлический привкус крови, леденящий холод, пробирающий до костей, и тот беззвучный, навязчивый Шёпот, что висел в его разуме, как некротическая ткань.
«…ОРУЖИЕ!…» – доносился яростный рык Крага.
«…ПОЖИРАЕТ ЕГО!…» – отсекал холодный голос Ирины.
Он слышал их, и каждая сторона вонзала в него свои крючья.
Желание помочь было не альтруизмом. Это был инстинкт, вбитый в него за месяцы скитаний. Видеть страх в глазах Ирины и не сделать ничего? Допустить, чтобы еще один Краг был прижат к земле? Он чувствовал их боль, их страх – Ключ, даже молчащий, все еще делал его громоотводом для их эмоций. И часть его, измученная и отчаявшаяся, кричала: «ДА! Используй это! Сотри их всех! Сотри саму Тень! Ради них!»
Это был сладкий, пьянящий соблазн. Стать не просто человеком, а решением. Избавителем. Ценой в одну-единственную душу – его собственную.