Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 8)

Краг, окруженный тремя тварями, отбивался с яростью обреченного. Его топор, такой острый, что мог рассечь ветер, казался бесполезным против этой жидкой тьмы. Он ревел – не от ярости, а от бессилия.

Ирина, прижатая к скале, с выбитым из рук мечом, видела, как одна из тварей, бесформенная и многоокая, протягивает к ней костяной шип, целясь в горло. Она знала, что не успеет увернуться. И в этот миг ее взгляд встретился с взглядом Александра.

Он все еще стоял на краю поляны, не двигаясь, с лицом, застывшим в маске безразличия. Но его глаза… в его глазах бушевала буря. Он смотрел на нападающую на Ирину тварь, и в его взгляде не было страха. Было нечто иное. Отвращение. И абсолютная, безоговорочная ярость.

И тогда осколок Ключа на его груди, бывший до этого холодным и мертвым, вздохнул.

Это не был свет. Не был звук. Это было ощущение, что сама реальность вокруг Александра содрогнулась, как поверхность воды, в которую бросили камень. Воздух заволокло маревом, будто от палячего жара.

Александр не крикнул. Не сделал жеста. Он просто посмотрел на тварь.

И тварь… перестала существовать.

Она не испарилась. Не рассыпалась. Она просто исчезла. Слово ее никогда и не было. На том месте, где она только что была, висел в воздухе легкий, переливающийся дымок, который медленно рассеялся, не оставив и следа.

Наступила тишина. Еще более гробовая, чем прежде. Все, включая тварей Тени, замерли, ощутив сдвиг в самой ткани бытия.

Время замедлилось, загустело, как патока. Краг, могучий орк, чья ярость была легендой, теперь лежал на земле, прижатый лапой твари к липкой от чего-то темного хвое. Его броня была смята, как фольга, из разбитого рта текла кровь, смешиваясь с грязью. Он не стонал. Он просто смотрел в бездонные, мерцающие глазницы существа, нависшего над ним, чувствуя на своем лице ледяное, мертвое дыхание, пахнущее пустотой между звездами.

Вторая тварь, похожая на сплетение черных, скользких щупалец, подняла костяной шип, готовясь обрушить его на горло орка. Удар был рассчитан точно. Смертельно.

Ирина, сама истекающая кровью из раны на боку, попыталась рвануться вперед, но ее ноги подкосились. Ее крик застрял в горле. Она видела, как Рунар, бледный как смерть, пытался что-то соткать, но его пальцы дрожали, и магия рассыпалась, не успев родиться.

И в этот миг абсолютной, кристаллической безысходности, когда смерть Крага казалась не вероятностью, а уже свершившимся фактом, Александр перестал думать.

Мысли, страх, вина – все это сгорело в одно мгновение, оставив после себя лишь чистый, животный импульс. НЕТ.

Его рука сама рванулась к осколку Ключа на его груди. Он не хотел его использовать. Он боялся его. Но сейчас это был единственный камень, который можно было швырнуть в надвигающегося хищника.

Его пальцы сомкнулись на холодном камне.

И мир… взвыл.

Это был не звук, который можно услышать ушами. Это был визг самой реальности, впивающийся прямо в мозг. Осколок Ключа, бывший до этого холодным и инертным, вспыхнул ослепительной, неправильной белизной. Это был не свет, а его противоположность – нечто, что выжигало цвет, звук, саму материю, оставляя после себя лишь идею пустоты.

Александр не направлял силу. Он просто, с тем же отчаянным ревом в душе, уставился на тварь со щупальцами.

И она… не исчезла.

С ней произошло нечто худшее.

Она остановилась. Ее движение, ее сама ее сущность замерли в полной, абсолютной стазисе. Она была не как статуя. Она была как фотография, вклеенная в реальность. Затем, без единого звука, она начала не рассыпаться, а стираться. Сперва исчез костяной шип, потом щупальца, потом туловище. Все это обратилось в мельчайшую, серебристую пыль, которая не упала на землю, а просто перестала быть, оставив после себя лишь идеально чистый, пустой участок воздуха. Не было взрыва, не было вспышки. Был лишь тихий, беззвучный акт аннигиляции.

Вторая тварь, что держала Крага, отпрянула с шипящим звуком, полным не ярости, а первобытного страха. Ее мерцающие глаза на мгновение встретились с горящим взглядом Александра, и она отступила в тень, растворяясь в ней.

Наступила тишина. Такая оглушительная, что в ушах звенело.

Александр стоял, все еще сжимая пылающий осколок. От него шел не жар, а леденящий холод. По его лицу из носа и ушей струилась алая кровь. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, словно его тело било током. Он смотрел на то место, где только что была тварь, и видел не пустоту, а нечто иное – тончайшую, дрожащую трещину в воздухе, сквозь которую проглядывало нечто старое, темное и бесконечно голодное.

Он только что спас Крага. Но в его душу заглянуло нечто, от чего не было спасения.

В тот миг, когда пальцы Александра сомкнулись на Ключе, знакомой боли не последовало. Вместо нее пришло ощущение головокружительной, тошнотворной пустоты. Не внутри него, а снаружи. Казалось, мир вокруг стал бумажным, хрупким, ненастоящим. Звуки боя – хрип Крага, шипение твари, собственное учащенное сердцебиение – отступили, словно кто-то выкрутил регулятор громкости вселенной. Он видел все в мельчайших деталях: каждую каплю пота на виске Ирины, каждую зазубрину на топоре Крага, каждый мерцающий глазок твари. Но все это было лишено substance, как дешевые декорации.

И тогда, движимый не мыслью, а слепым, инстинктивным порывом – тем же, что заставляет человека отшатнуться от края пропасти, – он мысленно оттолкнул. Не тварь. Не ее тело. А саму ее идею. Само ее право быть здесь.

Эффект был мгновенным и бесшумным.

Тварь не взорвалась. Не испарилась с шипением. Не превратилась в пепел.

Она просто… перестала.

Одна секунда – она была там, извивающееся скопище тьмы и кости, с поднятым для смертельного удара шипом. Следующая секунда – ее не было. Совсем. Не осталось ни клубка черного дыма, ни пятна на земле, ни запаха озона. Воздух на том месте даже не дрогнул, чтобы заполнить пустоту. Он просто был. Как будто ничего и не занимало его все эти миллиарды лет.

Это было не насилие. Это было редактирование. Словно невидимый палец провел по реальности и стер ошибку. Самую уродливую, самую чужеродную ошибку.

Наступила тишина. Но это была не тишина шока или страха. Это была тишина глубокого, фундаментального нарушения. Тишина, в которой слышалось, как законы мироздания тихо поскрипывают, пытаясь осознать, что только что один из них был грубо нарушен.

Все замерли. Краг, все еще прижатый к земле, перестал дышать. Его оркский мозг, привыкший к ясной физике боя – удар, кровь, смерть, – отказывался обрабатывать то, что он только что видел. Исчезновение. Неубийство. Аннулирование.

Александр стоял, и его рука все еще сжимала Ключ. Камень был холодным. Абсолютно холодным. И безмолвным. Слово он и не делал ничего особенного. Просто… поправил кое-что.

И в этой леденящей тишине, в этом отсутствии чего бы то ни было на месте твари, таился ужас куда более глубокий, чем от любого вопля или когтя. Потому что это значило, что все, что они знали, все, что они есть, – столь же хрупко и может быть стерто одним тихим, отчаянным желанием.

Тишина длилась ровно столько, сколько требовалось сознанию, чтобы переварить невъяснимое. Сначала было облегчение. Давящая лапа, прижимавшая Крага к земле, исчезла. Угроза миновала. Инстинкт выживания, тупой и настойчивый, кричал: «ЖИВ!»

Краг судорожно вдохнул, откашлялся, выплюнув сгусток крови и грязи. Он отполз на локтях, его глаза, полные животного страха, были прикованы к тому месту, где только что была тварь. Он водил взглядом по пустоте, словно пытаясь найти спрятавшегося врага, не в силах принять, что врага больше нет. Воину, чья жизнь была построена на ударе и ответном ударе, на плоти и крови, эта бесшумная ликвидация была так же чужда, как дыхание под водой.

Затем облегчение сменилось шоком. Мозг, отставший на несколько ударов сердца, начал обрабатывать случившееся.

Ирина медленно поднялась, ее рана на боку ныла, но она почти не чувствовала боли. Она смотрела на Александра. Не на его окровавленное лицо или дрожащие руки, а на то пустое место, куда он смотрел сам. Она, солдат, знала все виды смерти – от быстрой и чистой до медленной и грязной. Но это… это было не убийство. Это было отмена. Словно тварь была опечаткой в книге бытия, и Александр взял ластик и стер ее. От этого по спине побежали ледяные мурашки. Если можно стереть тварь… что еще можно стереть?

И наконец, пришел ужас. Тихий, глубокий, проникающий в кости.

Рунар стоял, не двигаясь. Его лицо было пепельным. Он, маг, потративший жизнь на изучение законов мироздания, только что увидел, как эти законы были не просто нарушены, а выставлены насмешкой. Это не была магия в его понимании – не преобразование энергии, не призыв стихий, не иллюзия. Это было нечто, действующее на несколько порядков выше. Это было вмешательство в саму ткань сущего. И оно исходило от измученного юноши с окровавленным лицом и куском камня на груди.

– Что… что ты сделал? – прошептал кто-то из оставшихся в живых гномов. Его голос дрожал.

Александр не ответил. Он смотрел на свою руку, все еще сжатую в кулак вокруг Ключа, будто впервые видя ее. Потом его взгляд медленно поднялся и встретился с их взглядами.

И в этот момент они увидели в его глазах не триумф, не мощь, а тот же самый, зеркальный их собственному, ужас. Он не понимал, что произошло. Он боялся этого так же, как и они.