Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 20)

Он был, возможно, единственным, кто чувствовал, что под ногами у них не спасение, а нечто совершенно иное. Но крикнуть, предупредить? Его бы не поняли. Они видели лишь твёрдую опору после часов зыбкой хляби. Они бежали по этому обманчивому островку стабильности, не подозревая, что он может оказаться вершиной айсберга, скрывающего в своих глубинах нечто невыразимо чужое.

Колонна растянулась по мосту. Ирина, Рунар и большая часть отряда, включая Александра, уже ступили на твёрдую (или, по крайней мере, более надёжную) землю на противоположном берегу. Они обернулись, чтобы убедиться, что все переправляются благополучно.

В этот момент в самой середине пролёта находились Краг и двое его самых верных орков – братья, сражавшиеся вместе с ним ещё со времён первых стычек с Тенью. Они были обременены не только своим снаряжением, но и яростью, и горем, что делало их шаги особенно тяжёлыми.

И всё замерло.

Ветер стих. Болото замолчало. Даже назойливое жужжание насекомых прекратилось. Была лишь звенящая тишина, нарушаемая мерными, гулкими шагами трёх орков по неестественно твёрдому настилу.

Александр, стоя на берегу, почувствовал, как вибрация Ключа изменилась. Любопытство сменилось… ожиданием. Холодным, безразличным ожиданием неминуемого.

Именно в этот идеально рассчитанный миг, когда вес трёх самых массивных и эмоционально нагруженных членов отряда пришёлся на центр моста, это и произошло.

…раздался звук.

Но это был не просто скрежет ломающегося дерева. Это был оглушительный, сухой хруст, похожий на то, как будто пополам ломают кость великана. Звук был настолько громким и резким, что физически больно ударил по ушам. Он не имел ничего общего с естественным разрушением старой древесины. Это был звук насильственного разрыва, сломанного заклинания, лопнувшей иллюзии.

Казалось, треснул не мост, а само пространство в его центре.

Это был не медленный провал, а мгновенный, безжалостный обрыв.

Словно невидимый гигантский палец щёлкнул по натянутой струне, на которой держался центр моста. Одна секунда – орки были на твёрдых досках. Следующая – под их ногами зияла пустота.

Центральная часть моста – метров пять – просто исчезла. Обрушилась вниз с оглушительным, пожирающим звуком, увлекая за собой двух орков. Они не успели издать ни звука. Один миг – их лица, ошеломлённые, уже понимающие. Следующий – их поглотила чёрная, маслянистая вода, которая сомкнулась над ними с тем же безразличным плеском, что и над Горном.

Краг, обладающий звериной реакцией, инстинктивно рванулся назад. Не вперёд, к спасению, а назад, к той части моста, что ещё держалась. Его тело, могучий мускулистый блок, совершило неестественно резкий прыжок. Он рухнул на уцелевшие доски, едва не срываясь вниз, и вцепился в балку так, что его пальцы впились в гнилое дерево, как когти. Он повис над пропастью, его ноги болтались в пустоте, а в глазах, широко раскрытых, не было ни ярости, ни страха. Только шок. Глубокий, оглушающий, животный шок от того, что два его брата, два жизненных пути, переплетённых с его собственным, были перерезаны в одно мгновение.

Наступила тишина. Гробовая. Нарушаемая лишь тихим потрескиванием оседающих обломков и прерывистым, свистящим дыханием Крага, цепляющегося за жизнь.

На секунду воцаряется оглушительная тишина. Она была густой, тяжелой, как свинцовый колокол, накрывший всех. Звук обрушения был таким чудовищным, что за ним последовала абсолютная, оглушающая пустота.

И в эту пустоту ворвались другие звуки. Всплески. Не громкие, а приглушенные, словно болото смаковало свою добычу, нехотя проглатывая её. И потом… хрипы. Короткие, булькающие, полные леденящего ужаса и невыносимой боли. Они доносились снизу, из чёрной воды, и длились всего несколько секунд – ровно столько, сколько требовалось лёгким наполниться не водой, а той густой, едкой жижей, что была в протоке.

Потом и они смолкли.

Воцарилась настоящая тишина. Та, что наступает после. Та, в которой слышен только стук собственного сердца, готового вырваться из груди, и свист воздуха, входящего в онемевшие лёгкие. Никто не двигался. Никто не дышал. Они просто смотрели на зияющую дыру в мосту, на повисшего над пропастью Крага, на воду, успокоившуюся так быстро, будто ничего и не произошло.

Это была тишина, в которой рождалось новое, чёрное знание. Что смерть здесь не драматична. Она быстра, тиха и безразлична. И что они все находятся в одном шаге от того, чтобы стать просто очередным тихим всплеском в этом забытом богом месте.

Тишина была взорвана.

Из груди Крага вырвался нечеловеческий рев. В нём не было ни слов, ни смысла. Это был чистый, концентрированный звук, в котором сплелись в один клубок ярость от бессилия, боль невыносимой потери и отчаяние загнанного зверя. Звук был настолько мощным, что, казалось, всколыхнул застоявшийся болотный воздух.

Его глаза, и без того тёмные, налились кровью. Белки превратились в багровые сетки, а зрачки стали чёрными точками безумия. Слюна брызнула с его перекошенных губ. Он был больше не воином, не лидером. Он был воплощённой яростью.

И вся эта ярость устремилась в одну точку.

Он повернул голову, и его взгляд, горящий адским огнем, впился в Глика. Гоблин стоял на безопасном берегу, в метре от Александра и Ирины. Он не убежал. Он просто дрожал, его тщедушное тело билось в мелкой, беспомощной дрожи, словно осиновый лист на ветру. Его рот был открыт в беззвучном крике, а глаза были полены таким животным страхом, что его невозможно было подделать.

– ТЫ!!! – это было единственное слово, которое Краг смог выжать из своего сжатого яростью горла. Оно прозвучало не как обвинение, а как приговор.

В его помутнённом сознании не было места случайностям, коварству болота или древним ритуалам. Был только он, его мёртвые братья и гоблин, который привёл их сюда. В этой простой, чудовищной арифметике не могло быть другого ответа.

«ТЫ!!!»

Рев Крага был не словом, а раскалённым гвоздём, вбитым в оглушённую тишину. Его рука, огромная и покрытая шрамами, с таким хрустом впилась в рукоять топора, что казалось – кость вот-вот треснет.

– Это ты, гоблинская падаль! – его голос сорвался на гортанный, безумный вопль. Слюна брызнула с его перекошенных губ. – Ты нас сюда привёл! Сначала болото, теперь мост! Ты указуешь тварям, где нас резать!

Он сделал шаг вперёд, по направлению к Глику, но мост под ним с угрожающим скрипом осел, напоминая, что он всё ещё висит над пропастью. Это физическое препятствие лишь подлило масла в огонь его бешенства. Он был подобен прикованной цепи́ зверю, рвущемуся к добыче.

– Я вырву твой язык и скормлю его болоту! – рычал он, его глаза, налитые кровью, не отрывались от съёжившегося гоблина. – Выпотрошу тебя и набью твоей вонючей шкурой камней!

Его ярость была настолько примитивной и всепоглощающей, что даже его собственные орки на берегу на мгновение отпрянули. Это был не гнев лидера. Это была месть животного, слепая и безрассудная. И в этой ярости была своя, уродливая правда – ведь это Глик вёл их. И смерть шла по их следам именно с тех пор, как он к ним присоединился.

Ирина рванулась вперёд, вставая между яростью Крага и съёжившимся от страха Гликом. Её движение было резким, но её голос, когда она заговорила, пытался быть ровным и властным, хотя в нём проскальзывала напряжённая дрожь.

– Краг, остынь! – её слова прозвучали как удар хлыста, пытающийся усмирить разъярённого зверя. – Мост просто не выдержал! Он старый, гнилой! Ты сам видел!

Она протянула руку в его сторону, не в угрозе, а в попытке успокоить, но сама оставалась в боевой стойке, готовой в любой момент отпрыгнуть или обнажить меч.

– Довольно крови! Убьёшь его – мы все сгнием здесь! Он – единственный, кто знает путь!

Но даже произнося это, её собственный взгляд, брошенный на Глика, был полон не защиты, а холодного, неослабевающего подозрения. Она не верила в его невиновность. Она верила в необходимость. Он был ключом, пусть и запачканным кровью, и сломать его сейчас значило запереть себя в этой тюрьме из топи и тумана навсегда. Её защита была не оправданием, а вынужденной тактикой, и каждый в этом болоте понимал это с полуслова.

Пока ярость Крага бушевала, а Ирина пыталась вставить голос разума, Рунар стоял в странном оцепенении. Он не смотрел на гоблина. Он не смотрел на орка. Его взгляд был прикован к чёрной, неподвижной воде, поглотившей двух воинов. В его глазах не было горя – лишь глубокая, леденящая мысль.

– Слишком… своевременно, – его шёпот был на удивление спокоен, но от этого лишь страшнее. Он резал воздух, как скальпель. – Словно кто-то знал… где и когда нанести удар.

Он медленно повернул голову, его старый, уставший взгляд скользнул по мосту, по группе, по Глику.

– Не просто знал о слабом месте. Знал наш вес. Наше расположение. Момент, когда нагрузка станет критической… – Он замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе.

Это было не обвинение. Это был холодный анализ. И он был куда страшнее ярости Крага. Потому что ярость слепа. А анализ Рунара указывал на чёткий, безжалостный интеллект, стоящий за трагедией. На того, кто не просто вредил, а просчитывал. Кто наблюдал за ними, знал их порядок движения и выбрал идеальный миг для удара.

И этот кто-то, по логике, должен был находиться здесь. Среди них.