Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 19)
Гоблин заламывал руки так, словно пытался вывернуть их из суставов. Его тщедушное тело сжалось в комок нервов и страха. А его голос, всегда сиплый и бормочущий, взвизгнул до пронзительной, разрывающей уши тональности, похожей на скрежет железа по стеклу.
– Путь меняется! – выкрикнул он, и его глаза, широко раскрытые, бегали от одного гневного лица к другому, не находя спасения. – Болото живое! Я же говорил! Оно дышит! Оно шевелится под ногами! Оно… оно не любит тяжелых!
Он ткнул дрожащим пальцем в сторону Горна, которого орки все еще оттирали от черной слизи.
– Оно чует силу! Чует вес! Чует железо! Оно тянет вниз тех, кто громко ступает и тяжело дышит!
Слова лились из него потоком, смесь оправданий и суеверного ужаса. Но в его визге, в этой истерике, была странная, извращенная логика. Зловещая поэзия болота, которое было не просто местом, а существом с капризами и предпочтениями.
Краг, все еще державший его за воротник, тряхнул гоблина, как тряпку.
– Врешь! – его рык был полон презрения. – Ты завел нас сюда нарочно!
– Нет! Клянусь! – Глик захлебнулся, его язык снова мелькнул, облизывая пересохшие губы. – Я веду по тропе… но тропа… она плывет! Как дым! Я веду вас по спине спящего зверя, а он… а он ворочается!
Он говорил о болоте, как о живом существе. И в тот момент, глядя на неподвижную, зловещую гладь воды и гниющей растительности, слушая его истошный шепот, некоторые – не Краг, никогда не Краг, но, возможно, кто-то из младших воинов или даже Рунар с его знанием древней магии, – могли бы почувствовать, как по спине пробегает холодок. Что если он не врет? Что если это место и вправду живое? И что если их проводник ведет их не через него, а прямо в его желудок?
Но для Крага это были лишь слова. Слова труса, пытающегося спасти свою вонючую шкуру.
Рука Крага, огромная и покрытая шрамами, впилась в потрёпанный воротник Глика. Мускулы орка напряглись, и он с силой приподнял гоблина, так что его жёлтые, грязные ступни забились в воздухе, словно у пойманного паука. Хруст костей и испуганный визг Глика слились в один отвратительный звук.
– Ты! – прорычал Краг, и его лицо, искажённое яростью и горем, приблизилось к лицу гоблина. Пахло потом, кровью и безумием. – Ты ведёшь нас в ловушку, тварь? Говори, пока я не разорвал тебя на куски для твоих болотных духов!
Глик затрясся в его железной хватке, его глаза стали круглыми, полными панического, животного страха. Слюна брызнула с его губ.
– Нет, господин! Клянусь! Клянусь черепом моей матери! – он захлёбывался, слова вылетали пузырями. – Я веду вас по единственному пути! Самому безопасному! Но болото… оно не слушается меня! Оно живое!
Он пытался вырваться, но хватка Крага была подобна тискам. Его визг перешёл в отчаянный, непрерывный поток:
– Оно шевелится под ногами! Меняет тропы! Оно не любит железо и громкие голоса! Ваши шаги… ваша ярость… она будит его! Оно тянет вниз тех, кто тяжелый и громкий!
Это была мольба, смешанная с суеверным ужасом. И в его словах, таких же скользких и вонючих, как само болото, снова проскользнула та самая извращённая логика. Что если он и вправду всего лишь проводник, пытающийся провести стадо разъярённых быков по хрупкому льду, а быки сами виноваты, что ломают его под собой?
Но для Крага, видевшего смерть своих братьев, это были лишь слова. Оправдания труса. И его терпение лопнуло.
Голос Ирины прозвучал не как крик, а как удар хлыста – резкий, точный и пронзительный. Она не бросилась между ними, а мощным движением ударила ребром ладони по запястью Крага, заставляя его на мгновение ослабить хватку. Глик с писком рухнул на мох, захлёбываясь кашлем и рыданиями.
– Хватит! – повторила она, её грудь вздымалась, но взгляд был холодным и острым, как лезвие. Она стояла, слегка расставив ноги, готовая к тому, что ярость Крага обрушится теперь на неё. – Он наш проводник. Единственный, кто знает дорогу. Убьёшь его – сгниём здесь все.
Она перевела взгляд с разъярённого орка на съёжившегося гоблина, и в её глазах не было ни капли сочувствия. Была лишь усталая, вынужденная прагматичность.
– Болото и правда коварно, – сказала она, и её слова повисли в напряжённом воздухе, обращаясь ко всем. – Мы все это видели. Оно не подчиняется нашим правилам. Оно живёт по своим. И пока мы не выберемся, он, – она кивнула на Глика, – нам нужен.
Но даже произнося эти слова, её собственный взгляд, скользнув по гоблину, был полон неослабевающего подозрения. Она не верила ему. Она просто использовала его. Как используют нож с кривой рукоятью, пока не найдётся прямой. Она призывала к спокойствию не ради Глика, а ради их общего, хрупкого шанса на выживание. И все это понимали. Её защита была не оправданием, а временной мерой, и срок её действия истекал с каждой новой каплей крови, пролитой в этом проклятом месте.
После инцидента с трясиной напряжение в отряде достигло точки кипения. Каждый шаг по зыбкой почве отдавался в ушах гулким эхом ожидания новой беды. Глик, всё ещё всхлипывая и потирая шею, куда впились пальцы Крага, вёл их теперь с удвоенной осторожностью, постоянно оглядываясь и бормоча заклинания под нос.
И вот, раздвинув завесу спутанных лиан и чахлых болотных берёз, он показал им его.
Мост.
Он был древним, скривившимся от времени, словно костяной хребет гигантского ископаемого ящера, навеки застывший над чёрной, маслянистой гладью протока. Сколоченный из чёрного, отсыревшего дерева, поросший густым мхом и лишайником цвета запёкшейся крови. От него пахло сыростью, гнилью и чем-то металлическим, словно старыми гвоздями.
Но, несмотря на свой возраст и зловещий вид, он выглядел прочным. Массивные балки, вросшие в оба берега, казались монолитными. Настил, хоть и потрёпанный, не прогибался под взглядом. После часов хождения по зыбкой хляби, эта конструкция казалась воплощением надёжности, даром богов, спасительным якорем в море неустойчивости.
На мгновение в группе мелькнула искра надежды. Даже Краг перестал бормотать проклятия, его взгляд с жадностью вымерил расстояние до другого берега. Ирина с облегчением выдохнула. Даже Александр почувствовал, как на мгновение отпускает леденящее напряжение в спине.
– Быстро, быстро! – просипел Глик, его голос сорвался на визгливый шёпот. – Здесь нельзя медлить! Духи протока не любят, когда тревожат их сон!
Он первым ступил на скрипучие доски, которые слегка прогнулись, но выдержали. Оглянулся и кивнул.
Это была передышка. Маленькая, хрупкая, но такая желанная. И, как оказалось, смертельно опасная.
– Быстро, быстро! – торопил Глик, его голос сорвался на визгливый, почти птичий щебет. Он не просто шёл по мосту – он семенил, его тщедушная фигурка металась по скрипучим доскам, словно его поджаривали на раскалённой сковороде. – Здесь нельзя медлить! Ни секунды!
Его паника была заразительной и неестественной. После неспешного, осторожного перехода через топи эта лихорадочная спешка била по нервам. Он оборачивался, его глаза-бусинки выскакивали из орбит, следя, чтобы они шли за ним.
– Духи протока просыпаются! – бормотал он, облизывая пересохшие губы. – Они чуют живую плоть! Они ненавидят железо и громкие шаги! Тихо! И быстрее!
Его слова неслись сплошным потоком, смесь предупреждений и суеверного бреда. Он не просто советовал не медлить – он внушал им необходимость бежать. Создавал атмосферу нависшей угрозы, которая вот-вот обрушится, если они не преодолеют этот мост немедленно.
И это сработало. Даже Краг, всё ещё пылая яростью к гоблину, инстинктивно ускорил шаг, его тяжёлые сапоги гулко застучали по доскам. Ирина шла следом, её спина была напряжена, рука на рукояти меча. Она не доверяла Глику, но его паника была настолько искренней, что игнорировать её казалось глупым.
Они ускорились, превратившись в беспорядочную толпу, бегущую по хлипкому настилу над чёрной бездной. А Глик, достигнув середины моста, обернулся к ним, и на его лице на мгновение мелькнуло нечто иное, кроме страха. Нетерпение. Словно он ждал, когда последний из них окажется в самой уязвимой точке.
Поддавшись лихорадочной панике Глика, отряд, всё же сохраняя остатки дисциплины, начал переходить мост. Они двигались цепочкой, оставляя между собой пространство – печальный опыт трясины научил их не собираться кучно.
Александр шёл одним из последних. И пока остальные, затаив дыхание, прислушивались к каждому скрипу доски, он чувствовал нечто иное.
Осколок Ключа на его груди не жужжал тревогой. Он издавал едва уловимую, низкочастотную вибрацию. Она была похожа не на предупреждение, а на… любопытство. Словно камень нащупывал что-то своим внутренним зрением, что-то невидимое для других.
И тогда Александр обратил внимание на сам мост. Доски под его ногами, которые должны были хоть немного пружинить под тяжестью воинов в доспехах, были неестественно твёрдыми. Не как камень, а как нечто, застывшее в состоянии абсолютной неподвижности. Он ступал, а отдачи, ожидаемого прогиба – не было. Словно мост был не деревом, а точной копией моста, вырезанной из цельного куска чёрного, мёртвого материала.
Это была не надёжность. Это была ненатуральность. Та самая, что он начал ощущать с тех пор, как его восприятие изменилось. И Ключ, этот проводник в иные слои реальности, отзывался на эту фальшь не страхом, а холодным, аналитическим интересом, с каким учёный рассматривает странный, неизвестный образец.