Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 21)

Пока хаос бушевал вокруг, Александр стоял недвижимо. Его взгляд, отягощённый новым, проклятым зрением, был прикован к Глику. Он не видел ауру, не видел шлейфов магии. Он видел мельчайшие, микроскопические движения лицевых мышц. Игру света и тени на коже.

И в этот момент, в крошечный промежуток между рыком Крага и попыткой Ирины вмешаться, он уловил это.

Уголки тонких, бледных губ гоблина дрогнули. Всего на миллиметр. На его лице, искажённом маской абсолютного, животного страха, на долю секунды проступило нечто иное. Микроскопическая, почти невидимая улыбка. Быстрая, как вспышка, исполненная невыразимого, глумливого удовлетворения.

А затем – щёлк. Маска вернулась на место. Глаза снова округлились от ужаса, губы задрожали. Он снова был просто испуганным, затравленным существом.

Сердце Александра ёкнуло. Он видел. Он был уверен.

Или это ему просто показалось? В этом аду из ярости, горя и страха, где его собственное восприятие было искажено силой Ключа, мог ли он доверять своим глазам? Эта улыбка была такой мимолётной, такой неуловимой, что её можно было принять за нервный тик, за гримасу страха.

Но семя было посажено. Глубоко. И оно пускало корни в самой плодородной почве – в почве всеобщей паранойи и его собственного, растущего безумия.

И мысль, холодная и отравленная, проползла в его сознании: а что, если это не Глик? Что, если его зрение, искажённое силой Ключа, начинает показывать ему не истину, а его собственные страхи? Что, если он сам, сам того не ведая, становится источником паранойи, которая разъедает отряд изнутри вернее любого предателя?

Он стоял, разрываясь между ужасающей уверенностью и столь же ужасающим сомнением. И понимал, что неважно, что он видел на самом деле. Важно было то, что он больше не мог доверять даже самому себе. А если он не может доверять себе, то как он может быть стержнем, на котором держится этот рассыпающийся союз?

Семя было посажено. И оно прорастало не только в почве общего недоверия, но и в тёмном, удобренном страхом грунте его собственной души.

Тишина обрушилась на лагерь подобно савану. Она была густой, липкой, впитывая в себя отзвуки недавних яростных криков Крага и дрожащие, но твердые слова защиты Элвина. Воздух, и без того насыщенный болотной вонью, теперь наполнился еще и ядом взаимного недоверия. Он был почти осязаем.

И тогда, как по незримой команде, все головы повернулись.

Медленно, неотвратимо, словно стрелки компасов, находящих свой Север, все взгляды уперлись в Александра.

Он стоял, чувствуя, как под этим грузом ожидания у него перехватывает дыхание. Он был не человеком в эту секунду, а точкой схождения, центром тяжести этого маленького, гибнущего мира. В глазах одних читался немой вопрос, в глазах других – обвинение, в глазах третьих – отчаянная надежда. Его человечность, его собственные страх и неуверенность, были стерты, выброшены за ненадобностью. Снова. Всегда.

Краг, его лицо все еще было багровым от гнева, сделал шаг вперед. Его палец, толстый и грязный, ткнул в воздух по направлению к Александру, как копье.

– Ты же можешь узнать! – его голос прорвал тишину, как топор – лед. – Хватит пялиться, как баран на новые ворота! Загляни в него! Используй свою проклятую силу и покажи нам правду!

Его сторонники, два угрюмых лесоруба с потухшими глазами, тут же подхватили, как эхо: «Да! Покажи!», «Докажи!».

Александр искал поддержки у Ирины. Их лидерша стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской, высеченной из гранита усталости и холодного расчета.

– Нам нужна уверенность, Александр, – произнесла она, и каждый ее звук падал, как капля ледяной воды на его душу. – Любая цена сейчас кажется разумной, чтобы остановить это безумие.

И даже Рунар, обычно погруженный в свои свитки и логические построения, смотрел на него не как на союзника, а как на уникальный и дьявольски интересный инструмент. В его взгляде читалось научное любопытство: «Ну же, диковинка, покажи, на что ты способен. Сделай то, чего не может наша магия».

Александр оказался в вакууме. Звук его собственного сердца грохотал в ушах, заглушая шепот болота. Он был инструментом. Всегда был. И сейчас от него ждали, что он совершит чудо, даже если чудо это будет стоить ему клочка души.

Краг не просто говорил – его слова впивались в плоть, как зазубренные кинжалы. Он шагнул вперед, отрезая Александру путь к отступлению. Грязь хлюпала под его сапогами, и этот звук был отвратительно громок в наступившей тишине.

– Ты же можешь узнать! – его голос сорвался на крик, и слюна брызнула из углов рта. – Не пялься на меня, как придурок! Ты носишь в себе эту штуку, этот ключ! Так воспользуйся им! Загляни в него! Используй свою силу и покажи нам, наконец, правду!

Его сторонники, двое угрюмых братьев-лесорубов с потухшими глазами, тут же подхватили, как дрессированные псы, почуявшие кровь. «Да, покажи!», «Довольно прятаться за спинами других!», – их голоса слились в угрожающий гул. Один из них, помоложе, с обветренным лицом, сжал рукоять топора так, что костяшки побелели.

Александр почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он искал спасения взглядом у Ирины. Их лидерша стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Ее лицо было высечено из гранита усталости и холодного расчета. В ее глазах не было поддержки – лишь тяжелое, неумолимое ожидание.

– Нам нужна уверенность, Александр, – произнесла она, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на его душу. – Любая цена сейчас кажется разумной, чтобы остановить это безумие. Любая.

И даже Рунар, обычно погруженный в свои свитки и логические построения, смотрел на него не как на союзника, а как на уникальный и дьявольски интересный инструмент. В его взгляде читалось ненасытное научное любопытство: «Ну же, диковинка, покажи, на что ты способен. Сделай то, чего не может наша магия. Дай мне данные для наблюдения».

Александр оказался в вакууме. Звук его собственного сердца грохотал в ушах, заглушая шепот болота и тяжелое дыхание окружающих. Он был инструментом. Всегда был. Сначала для одних, теперь – для других. И сейчас от него ждали, что он совершит чудо, даже если чудо это будет стоить ему очередного клочка его собственной, и без того истерзанной, души.

Взгляд Ирины был тяжелее приговора. Он не горел фанатичным огнем, как у Крага, не сверкал любопытством, как у Рунара. Он был сплошным свинцовым ожиданием, в котором тонула последняя надежда Александра.

Она не поддержала Крага. Не бросилась к нему с криком «Да!». Но в ее молчании была страшная ясность. Она наблюдала. Взвешивала. И ее весы склонились в пользу одной-единственной цели – выживания отряда, даже если это выживание будет стоить души одного из них. Его души.

– Нам нужна уверенность, Александр. – Ее голос был ровным, безжизненным, будто высеченным из льда. В нем не было приказа. Не было просьбы. Был констатация факта, от которой кровь стыла в жилах. – Любой ценой.

Эти два слова повисли в болотном воздухе, став приговором. Любой ценой. Ценой его рассудка. Ценой его памяти. Ценой клочка человечности, который он пытался сохранить в себе, нося этот проклятый Ключ.

И в этот миг Александр почувствовал это. Физически. Тяжелый, холодный комок Ключа на его груди словно шевельнулся. Он не просто висел – он прислушивался. К коллективному страху, к яду недоверия, к этому удушающему ожиданию, что сгустилось вокруг него, как желе. Сила внутри него, всегда дремавшая, тревожная и живая, отозвалась на это давление. Она захотела вырваться. Ей понравилось это требование.

Его взгляд, против его воли, сорвался с лица Ирины и устремился к Элвину. К раненому эльфу, который стоял, прижимая руку к окровавленному плечу, его глаза, полые от страха и предательства, были прикованы к Александру. И Александр уже видел. Он даже не активировал свое «зрение» сознательно – оно открылось само, под давлением всеобщего взора.

Он снова увидел Этю. Тот самый фантомный шлейф Тени, вплетенный в ауру эльфа, похожий на ядовитую чернильную нить. Но сейчас он видел больше. Гораздо больше. Нить пульсировала. Мерцала. Она была не статичным шрамом – она была живым каналом. И ему почудилось, что он почти слышит… нет, не слышит, а ощущает беззвучный шепот, исходящий из раны Элвина. Шепот, полный чужих образов и намерений.

Искушение накатило волной, горькой и сладкой одновременно. Оно было физическим, почти сексуальным. Он чувствовал, что может… потянуться. Не просто видеть эту нить, а коснуться ее. Прочесть ее, как книгу. Узнать, что именно шепчет Тень, увидеть лицо того, кто держит другой конец.

Но за искушением, как тень, следовала Цена.

Холод Ключа просочился сквозь кожу, через мышцы, вонзился ледяными иглами в самое ядро его сознания. И вместе с холодом пришло знание. Ясное и неоспоримое. Чтобы дотронуться до этой информации, чтобы сорвать ее, ему придется отдать что-то свое. Что-то настоящее. Часть себя.

Возможно, память. Не о битвах или ужасах, а о чем-то светлом. О первом дне этого путешествия, когда они еще были товарищами, а не подозревающими друг друга врагами. О запахе соснового леса до болот, о шутке, брошенной кем-то у костра.

Или… способность. Не сила, нет. А способность испытывать радость. Чистую, простую радость от вкуса еды, от тепла огня, от простого человеческого прикосновения.