Владимир Мишуров – Цена равновесия. Продолжение (страница 15)

Он не вызывал доверия. Ни капли.

Он постоянно шмыгал носом, втягивая обратно струйку мутной жидкости, стекавшей из его ноздрей. Звук был тихим, влажным и отвратительно навязчивым, как тиканье сломанных часов в пустой комнате. Его губы, тонкие и бледные, безостановочно шевелились, будто он вёл бесконечный, безумный диалог с самим собой или с болотом. Доносились лишь обрывки: «…не сюда… не нравится нам… старые кости шепчут…» – произнесенные сиплым, скрипучим шёпотом.

Но самым отталкивающим был его язык. Длинный, бледно-розовый, он то и дело выскальзывал изо рта и медленно, с видом знатока, облизывал его длинные, узкие, жёлтые пальцы, будто счищая с них невидимые крошки или пробуя на вкус саму атмосферу болота. Это был нервный тик, от которого сводило зубы.

Он знал тропу. В этом не было сомнений. Он вёл их по, казалось бы, невозможным участкам – кочкам, скрытым под мхом, узким гребням твёрдой глины, невидимым глазу. Он останавливался, вытягивал свою жалкую шею и нюхал воздух, словно гончая, прежде чем сделать следующий шаг.

Краг смотрел на него с таким нескрываемым отвращением, будто гоблин был воплощением всего самого порочного в этом мире. Ирина держалась настороже, её рука не покидала рукоять меча – не из-за внешней угрозы, а из-за этой внутренней, ползучей гадости, что вела их вперёд. Даже Рунар, обычно погружённый в себя, смотрел на Глика с брезгливым научным интересом, как на редкий и ядовитый экземпляр гриба.

Он был их спасителем и их проклятием. Единственной нитью Ариадны в этом кошмаре, сотканной из чего-то липкого и отталкивающего. И с каждым его шмыганьем, с каждым движением жёлтого языка по жёлтым пальцам, доверие к этой нити истончалось, как паутина над пропастью.

Краг был похож на раздраженного медведя, попавшего в капкан. Его низкое, непрерывное ворчание стало саундтреком их путешествия по топи. Это были не просто слова, а серия гортанных проклятий, выдыхаемых с каждым шагом.

– …вонючее болото… гоблинская падаль… лучше бы с тварями драться… – его голос был густым, как смола, и ядовитым, как болотные испарения.

Но страшнее были его взгляды. Он смотрел на спину Глика с такой немой, концентрированной ненавистью, что, казалось, мог прожечь в ней дыру. Его пальцы сжимались и разжимались на рукояти топора, и каждый раз, когда Глик невнятно бормотал или облизывал пальцы, мускулы на челюсти Крага напрягались, словно он пережевывал кости гоблина.

Ирина была его полной противоположностью. Ее молчание было громче любого ворчания. Она шла, как тень, ее движения были беззвучными и эффективными. Но ее правая рука – всегда, без исключений, – лежала на эфесе ее меча. Пальцы не сжимали его, а просто лежали на нем, как на пульсе умирающего. Это был не сознательный жест, а глубоко укоренившийся инстикт. Ее глаза, острые и уставшие, не отрывались от тумана. Они не просто сканировали местность. Они впивались в пелену, выискивая малейшее движение, малейший намек на форму, которая не должна была быть там. Она сражалась с невидимым врагом, который, она чувствовала, уже дышал ей в затылок.

А Рунар… с болотом происходило что-то неладное. Оно не просто окружало его. Оно поглощало его. Его кожа приобрела болезненный, восковой оттенок, а впалые щеки казались ввалившимися еще сильнее. Он не кашлял, но его дыхание стало поверхностным и хриплым, словно сырость поднималась по его легким, как вода по фитилю. Он шел, сгорбившись, и его взгляд был обращен внутрь, но не в поисках ответов, а будто он наблюдал, как сама его жизненная сила медленно вытекает в ядовитую почву под ногами. Он выглядел не просто старым. Он выглядел простуженным смертью.

Глик внезапно остановился, его жёлтый палец дрожа ткнул вперёд.

– Там! – просипел он. – Твёрдая земля! Остров!

Сквозь пелену тумана и чахлые, искривлённые деревья они действительно увидели его. Островок. Небольшой участок земли, поросший жёстким, бурым мхом, который казался неестественно зелёным на фоне всеобщего упадка. Он выглядел спасительно твёрдым после часов хождения по зыбкой хляби.

На мгновение в группе мелькнула искра надежды. Даже Краг на секунду замолчал, его взгляд с жадностью вымерил расстояние до этого клочка суши.

– Быстро, быстро! – засеменил Глик, первым ступив на мох. – Не задерживаться!

Они потянулись за ним, цепочкой, всё ещё сохраняя дистанцию. Мох под ногами действительно был упругим и надёжным. Ирина слегка расслабила хватку на мече. Александр почувствовал, как на мгновение отпускает леденящее напряжение в спине. Это была передышка. Маленькая, но такая желанная.

Именно в этот момент, когда молодой орк по имени Горн, один из самых ярых последователей Крага, сделал свой роковой шаг.

Он был молодым, горячим, его мускулы были наполнены нерастраченной силой. Возможно, он захотел догнать Глика. Возможно, просто устал идти с осторожностью. Он ступил не на упругий мох, а на его край, где зелёный покров был чуть тоньше и сливался с чёрной грязью.

Земля под ним не провалилась. Она подалась. С глухим, чавкающим, почти живым звуком. Не с резким хлюпаньем, а с тягучим, неспешным всасывающим движением, будто болото разжало челюсти.

Горн ахнул – не крик, а короткий, удивлённый выдох, – и чёрная, маслянистая жижа схватила его за ногу по самое колено. Он не упал, а словно врос в трясину. Его лицо, секунду назад полное уверенности, исказилось шоком, а затем паникой. Он попытался рвануться, но это лишь утянуло его глубже.

– Не двигайся! – закричала Ирина, но было поздно.

Поднялся переполох. Орки бросились вытаскивать своего собрата, хватая его за руки, за ремни доспехов. Глик, стоя в безопасности в центре островка, заламывал руки, его визгливый голос резал слух:

– Я же говорил! Нельзя тяжелых! Болото не любит тяжелых! Оно живое! Оно чует силу!

Краг, не помня себя от ярости и страха за своего воина, рванулся к гоблину и с силой вдавил его в мох, схватив за шиворот.

– Ты! – его рык был полон такой ненависти, что, казалось, мог воспламенить туман. – Это твоих рук дело, гоблинская падаль! Ты ведёшь нас в ловушку!

Глик затрясся, его глаза стали круглыми от ужаса, но в их глубине, как показалось Александру, на долю секунды мелькнуло нечто иное. Не страх. Удовлетворение.

– Я вёл по тропе! – взвизгнул гоблин. – Он сам пошёл не туда! Виноват тот, кто не смотрит под ноги!

Ирина грубо оттащила Крага.

– Хватит! Он наш проводник. Мы сами должны быть осторожны. Вытаскивай своего воина!

Горна, в конце концов, вытащили. Он стоял, бледный, весь в чёрной, вонючей жиже, его нога была обожжена едкой грязью. Он давился рвотой, его трясло. Он был жив. Но первая кровь – моральная – была пролита. И виноватыми в глазах Крага и его орков были все, кроме них самих: болото, судьба, и этот жалкий, визжащий гоблин, который со своей «безопасной тропы» смотрел на них с непроницаемым лицом.

Это произошло не с громким хлюпаньем, а с низким, глухим чавкающим звуком, который был куда страшнее. Звуком, с каким очень сырое, очень жирное мясо отрывают от кости. Земля под ногой молодого орка Горна не провалилась. Она подалась. Она behaved not like soil, but like the rotten belly of a dead beast. One moment he was there – молодой, горячий, его мускулы, наполненные яростью и скукой, толкали его вперед быстрее осторожных старших. Следующая – чёрная, маслянистая жижа, холодная как могила и пахнущая тысячелетней гнилью, схватила его за ногу. Не просто облепила. Втянула. С той самой неспешной, неумолимой силой, с какой болото переваривало века. Горн ахнул – коротко, удивлённо, по-детски. Его глаза, полные уверенности, расширились от непонимания, а затем – от щемящего, животного ужаса. Он не упал. Он просто погрузился. По пояс. Чёрная жижа облепила его, как смола, и леденящий холод её просочился сквозь кожу, доспехи, прямо в кости. Он попытался рвануться, инстинкт заставил его напрячь свои могучие мускулы. И это была роковая ошибка. Движение, которое на тверди отбросило бы врага на несколько футов, здесь лишь утянуло его глубже. Жижа с тихим, удовлетворенным чавком приняла его бедро. Воздух с шипением вырвался из кармана, образовавшегося под ним, и запах сероводорода стал вдвое сильнее. Горн замер, его дыхание стало частым и прерывистым. Он смотрел на своих товарищей, и в его глазах был уже не ужас, а беспомощность. Беспомощность существа, попавшего в капкан, который оно не в силах понять. С него, с его волос, с поднятых в отчаянии рук, капала чёрная слизь. Он был не воином. Он был жертвой. И болото медленно, не спеша, втягивало его в свои бездонные, равнодушные внутренности.

На мгновение повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бульканьем трясины и прерывистым, свистящим дыханием Горна. А потом чаша терпения переполнилась, и всё погрузилось в хаос.

– Горн!

– Держись, брат!

Орки, движимые яростью и ужасом, бросились вперёд, не глядя под ноги. Руки в цепких рукавицах впились в доспехи, в ремни, в любую часть тела товарища, за которую можно было ухватиться. Они тянули, рыча от напряжения, их мускулы вздулись под кожей. Чёрная жижа не хотела отпускать свою добычу, она издавала отвратительные, хлюпающие звуки, словно чьи-то ненасытные губы. Наконец, с громким, рвущим уши чмоком, болото отпустило его.