Владимир Мишин – Поле битвы (страница 6)
Желание гостя Петрович понял и принял: юг – это хорошо, а друг закадычный, которому всё про себя как самому себе – ещё лучше, вздохнул печально, но просьбу «брата-фронтовика» выполнил.
К тайничку с паспортом надёжным, деньжатами «подъёмными» да вальтером верным Черепан, со слезами простившись с Петровичем и пообещав «навестить вскоре, после возвращения с юга, друга обретённого» (слова подтвердил «залогом» – шмотьём заграничным, оставленным в сторожке), отправился в день отъезда утром ранним. Сначала – рейд лесной к дуплу «азимутному», от него пять шагов на север к берёзке зрелой, под которой зарыта коробка жестяная, от воды, где надо, просмолённая, с запасами заветными. Оттуда – в Дорохово, далее электричка, метро и вокзал Курский. На дела эти три часа плюс час резервный на непредвиденные обстоятельства – всё точно рассчитал беглый полковник.
Одного не учёл – злой, мстительной памяти малолеток обиженных. Появились они на полянке солнечной за спиной Черепана, деньги, из коробки вынутые, пересчитывавшего, стаей жестокой, немилосердной. Двое побитых, знакомцев старых, а с ними трое подельников взрослых, крепких, залётных, науку лагерную, судя по наколкам кистевым, прошедших, дугой волчьей обложили Черепана. Хотя нет, какие они волки – серые бы сразу кинулись, вцепились, изодрали, деловито и молча следуя инстинкту. Двуногие хищники не кинулись, не вонзили в плоть горячую клинки бандитские – встали полукольцом метрах в трёх от добычи, закурили, залыбились, замолотили языками убогими дремучее, пещерное, жестокое, жертву в дрожь вгоняя, себя заводя да удовольствие от расправы близкой, зверской, кровавой растягивая.
«Чёрт, везёт же мне! Так бы до Ирана!» – мгновенно оценив ошибку, урками совершённую, подумал Черепан, червонцы пересчитанные в карман плаща аккуратно опустил, широко, по-доброму, улыбнулся бандюганам, из-за пояса вальтер верный и, минуту назад казалось, уже ненужный, рванул. «А ведь только-только выбросить хотел – сберегла судьба!» – умилился Черепан и, вскинув правую руку («Как в тире!» – мелькнуло приятное, веселящее) – бегло по живым мишеням. Первыми выстрелами положил матёрых, зоны лагерные прошедших. Двое где стояли, там и легли, третий успел крутануться, дёрнуться за близкое дерево, к стволу спиной прижаться, осознать, в какой капкан судьба немилосердная завела, и кинуться зигзагами прочь от места страшного, гибельного. Прыткий, гад, оказался – мишень бегущую Черепан свалил только с пятого выстрела. Малолетки глупые, вместо того чтобы в лес, пока Черепан расправлялся с матёрыми волчарами, врассыпную кинуться, застыли паралитиками – рты разинуты, глазки выпучены. Один, с рукой в гипсе, вздрагивавший всем телом при каждом выстреле, успел обмочиться. Его, упавшего на колени, голоском тонким взмолившегося: «Дяденька, миленький, не убивай, один я у мамки остался!», Черепан, загнав в рукоять вальтера запасной магазин, пристрелил – брезгливо, без сожаления – последним. Контрольными, в затылок, прошёлся по малолеткам на поляне, матёрого вожака стаи добил выстрелом в сердце. Не поленился, сходил к прыткому бегунку. Жив оказался уркаган, взмолился о прощении: дескать, не виноватый он, это братва столичная послала в Дорохово на разборку, захрипел о пощаде, – точно в рот молящий и вошла пуля немецкая. Вернулся Черепан на полянку, на ближнем трупе рванул пятернёй рубаху, вырванным ситцем протёр вальтер – и вложил ещё тёплую сталь в руку вожака: «Хороший следак на уловку эту простенькую не клюнет, а заурядный может и заглотнуть, часы спасительные мне подарить!»
«Отличная работа, товарищ полковник!» – оглядев полянку, похвалил себя Черепан, клок ситцевый опустил в карман плаща («На окраине Дорохово выброшу в канавку») и, аккуратно обходя трупы («Ступить на землю, кровью политую – не профессионально»), двинулся к грунтовке, ведущей на станцию.
Шёл Черепан по лесу легко, пружинисто, о расстрелянных урках да малолетках глупых думал без жалости («Людишки никчёмные, вредные, как только таких уродов земля носит!»), деловито прикидывая, кто и когда найдёт облепленные лесными муравьями трупы. «Даже если сегодня вечером – это приемлемый, рабочий вариант», – не без удовольствия думал Черепан, выходя из леса на грунтовку.
И тут его окликнули:
– Васильич!
Вздрогнул, коленями ослаб Черепан, дёрнул головой на голос, вгляделся – брёл к нему от поворота побитый, истерзанный (правая рука висела вдоль тела как неживая) Петрович.
– Васильич, я им не сказал, не сказал я им, Васильич, что в Дорохово ты, на вокзал подался! – хрипел-стонал Петрович, сильнее прежнего припадая на правую, осколком искалеченную ногу. Дошкандылял, припал к груди черепановской, захрипел радостно:
– Живой, Васильич, живой! И слава Богу, и слава Богу, значит, разминулись
Заохал, заахал Черепан, с дрожью в голосе спросил о главном:
– Милицию-то успел вызвать, Петрович?
– Да где там, разбили
«Это хорошо, что не было звонка в милицию», – подумал Черепан, положил руку цепкую на плечо Петровича, вспомнил, как вчера на прощальном ужине, обнявшись, словно братья родные, выводили они в сторожке пионерлагерной: «Бьётся в тесной печурке огонь…», ужаснулся предстоящему, словами пророческими намедни пропетому: «А до смерти четыре шага…», мгновение роковое, черту страшную отдалил мыслями профессиональными, но пустыми, лишними – потому что всё уже решено: «Петрович урками избит – врачи, милиция, показания – это неизбежно. День-два – в лесу найдут трупы. Допросят Петровича, сопоставят, вывод несложный сделают. Спросят о главном – и назовёт Петрович операм поезд, вагон, дату – билет сам покупал, вспомнит. И возьмут меня чекисты – или уголовка, значения не имеет – в поезде или в Баку на платформе. Извини, друг, извини, Петрович, при таком раскладе нет у меня выбора, нет!»
– Спасибо, Петрович! Спасибо, браток, спас ты меня, воистину спас! – захватив в ладони седую головёнку Петровича, зашептал Черепан, увлекая «брата-фронтовика» в лес. Губами ледяными коснулся лба горячего – Петрович на поцелуй тот иудин улыбнулся тепло, благодарно, смущённо бормотнул:
– Ну что ты, Васильич, ну какой из меня спаситель!
Вдохнул Черепан глубоко, жадно и, стараясь не смотреть жертве в глаза («Добрые, доверчивые – ох, и гад же ты, Борька, ох и гад!»), со знанием дела, как учили, свернул руками сильными «брату-фронтовику» шею. Бережно опустил Черепан оказавшееся неожиданно лёгким тело Петровича на землю. Зачем-то отёр руки о плащик, колени вновь стали непослушными, в горле спазм, дышать трудно, сердце колотится, рвётся из грудной клетки. Упёрся Черепан лбом в берёзовый ствол и тихо завыл – страшно, без слёз, как никогда прежде в жизни.
На заранее выбранную по расписанию электричку до Москвы Черепан успел вовремя.
Глава 6. В «гости» к персам
На вокзал Курский шёл Черепан 12 июня с опасениями великими, весь на нервах, ясно понимая: после его отрыва в Брюсовом от наружки комитетской на всех границах СССР введён особый режим охраны рубежей, при попытках незаконного перехода на сопредельную сторону пограничникам дан приказ открывать по перебежчикам огонь на поражение. Дана ориентировка на Черепана и в КГБ Азербайджана, хотя на Лубянке не ведают, что будет уходить он на юг, в Иран, где беглого полковника вместе с информацией государственной важности («Всё на микроплёнке: чертежи, схемы, расчёты на оборудование новейшее, сверхсекретное – цены ему нет!») уже, должно быть, поджидают коллеги из ЦРУ. Ушёл Черепан из столицы СССР, хозяев не предупредив – не до того было. Но, раз источник ценнейший на связь не выходит, ни на работе, на бульваре Гоголевском, ни дома, в Брюсовом, не появляется («Прислужники цэрэушные московские по команде хозяев должны были эти факты отследить!»), в Лэнгли рано или поздно сообразят: либо их агент уже в Лефортово в содеянном кается, либо всё ещё пробирается южным коридором к «шаху в гости» или северным в страну Суоми33. Оба маршрута спасительные заранее с хозяевами обговорены, адреса явок и пароли для агентов цэрэушных, беглецам приют дающим и за кордон уйти помогающим, вызубрены. А куда направит свои стопы в случае провала Черепан – вопрос, решаемый по обстановке, поэтому ответ на него не знают даже в ЦРУ, не говоря уже о КГБ. Хотя наверняка направление на Иран гэбисты держат крепко – уж очень большой друг дядюшки Сэма34 иранский шах Реза Пехлеви35. Ну и пусть держат, пусть стараются, у Черепана в рукаве козырей, бьющих заслоны КГБ на пути в городок Сальяны, на берегу реки Куры лежащий, предостаточно. Не заломите, гэбисты хреновы, руки отчаянно смелому беглецу!
В Москве не заломили – в плацкартный вагон поезда до Баку беглый полковник сел без приключений, на удивление легко проскользнув мимо наружки КГБ, по инструкции обложившей – «даже мышь не проскочит!» – Курский вокзал. На мужичке убогоньком, ножку приволакивающем, в одежонке ветхой, с чемоданчиком дерматиновым, в котором смена бельишка, рубашонка старенькая, хлеб чёрный, селёдка ржавая, кулёчек рафинаду, полпачки чая да два пакетика с махоркой, топтуны комитетские (сбился беглец со счёта, отмечая глазом намётанным в толпе вокзальной чекистов) взгляды свои пристальные, как и рассчитывал Черепан, не задерживали.