Владимир Мишин – Поле битвы (страница 4)
Черепан мог бы презреть компромат и, сохранив «верность Родине и присяге», сдать «дивную и загадочную» (адрес питерский, в паспорте отмеченный, запомнил) вместе с «кузеном» её цэрэушным («Этого бить кулаком в темя и вязать на месте!») коллегам из КГБ – пусть разбираются с предателями. И ведь был, был у него поначалу такой порыв! Слушал Черепан змеиную вязь вербовщика, а сам фантазировал, как врежет ему правой, как угомонит рухнувшего на пол приёмом болевым, как свяжет презренного его же рубашкой, на ленты изорванной, как сдаст изменника гэбистам. Это уж потом, минут через десять, фантазии героические поиссякли, и мозг воспалённый стал накручивать гневные тирады руководства гэрэушного, парировать которые было нечем. Скажет, к примеру, на собрании партийном начальник Управления генерал Соколов: «Любовная связь полковника Черепана с агентом ЦРУ – это, товарищи, не просто минутная и аморальная слабость, это потеря профессионального нюха и хватки!» И вывод сделает очевидный, руководящий: «Допустившему
Шефа в думах печальных сменил тесть-генерал. «Прикрывать меня в кабинетах высоких родственничек поостережётся, а на слова гневные в кругу семейном скупиться не станет. Сначала ударит кулаком по столу и закричит о смертельной обиде, семье нанесённой: „Я ж к тебе, как к сыну родному, а ты, подлец, с другой бабой связался!“ Потом о личной синекуре генштабовской вслух запечалится: „Ты не просто изменил моей дочери! Курортный флирт с честной советской труженицей я ещё мог бы простить – сам не безгрешен. Но ты, подлец, ты Катерине изменил с подстилкой цэрэушной!“ Яснее ясного: от родственничка жди не поддержки, а дистанции демонстративной. Само собой, и в жизни семейной крутой поворот: тесть и Катерина „смоют позор“ разводом – и ту-ту, паровозик карьерный! Прощай тогда квартира в Брюсовом, прощай дача подмосковная! После фиаско такого – только в завхозы бездомные. А то и в сторожа! И в запой!»
И стало Черепану от мыслей резонных так тоскливо, так беспросветно, что хоть вой. От безысходности стал Черепан поминать лихом супругу законную: «Всё забудет, стерва, всё! И как вешалась на шею молодому красавцу: высок, строен, златокудр Борис Черепан, глаза синие, чистые, в плечах широк, ум остёр, потенция галифе рвёт! И как дауна родила и в приют сдала! А потом с майором – порученцем генеральским – спуталась, счастья материнского на стороне искать стала. Да не вышло счастья – потому как мусор ты, Катька, генетический! Эх, поторопился ты с супружеством, Борька, одно слово – продешевил!»
А вербовщик всё жужжит, жужжит, кругами, гад, словно падальщик чёрный в небе ясном, ходит!
«Как, как жить буду без власти, без погон, без кабинета высокого, квартиры роскошной, дачи генеральской, распределителей закрытых, командировок заграничных?!» – закружилось в сознании горячечном. И всхлипнул Черепан, разумом возмущённым осознав, что нет ему жизни без синекуры, что себя любит больше, чем Родину-мать. Откровение болью ударило в сердце, запульсировало в висках: «Ах, подлец я, подлец!»
А вербовщик глазки хитрющие прищурил, диктофон на стол, словно фокусник ловкий, выложил да послушать дал, как, испив дурмана любовного («пылкая и страстная» оказалась достойной ученицей царицы египетской Клеопатры), сболтнул полковник ГРУ пособнице ЦРУ лишнее, на измену родине вытягивающее. «Тщеславие разобрало, покрасовался перед бабой, блеснул „записками путешественника“! Но ведь только о Вене, о ресторациях да магазинах тамошних! И что с того – о работе ведь ни звука!? Да, сказал, что в Австрию прикатил на выставку техническую – но именно так по легенде и было! И всё же, всё же не надо, не надо было, словно Лягушка-путешественница24, болтать о командировке той майской, австрийской, когда передал агенту – сошке мелкой, механику из гаража дипмиссии американской – „жучка“ новейшего. Встретились вечером в туалете ресторанчика скромного – я отдал, он – взял: сработали чисто. „Жучка“ агент в машине военного атташе пристроил, я потом в резидентуре, в посольстве нашем, проконтролировал – звук хороший, печали не знай, пиши, что америкосы выбалтывают. Где измена?!»
Где измена, объяснил вербовщик: послушав альковные откровения Черепана, ЦРУ засуетилось – не за австрийской же кухней да блейзерами новомодными прикатил в Вену полковник ГРУ?! – и за неделю вышло на агента, а тот при первом же допросе раскис, сдал и «жучка», и «вас, Борис Борисович». «Спасибо, полковник, помогли вы
Не знал вербовщик, что на агента ГРУ в посольстве американском в Вене цэрэушники вышли случайно и до откровений ялтинских: бдительные соседи в далёком штате Мичиган приметили, что у доселе скромной семьи автомеханика, пусть и дипмиссионера, появились явно лишние деньги – и, преисполненные патриотизма (ну и завистью – куда ж без неё, гидры мерзкой?! – к чужому достатку распираемые), сообщили о подозрениях своих местным федералам25. Те – коллегам в Лэнгли. Дальше – стандартная проверочная схема (прослушка, наружное наблюдение, отслеживание контактов). Работа рутинная, но результат дала – вывела и на куратора автомеханика из резидентуры посольской, и на потенциально перспективный объект вербовки – весьма кстати командированного из Москвы полковника ГРУ. Не знал об этом и Черепан. Но значения, кто, когда и как раскрыл агента, для судьбы Черепана уже не имело – ЦРУ ловко привязало провал ГРУ венский к откровениям ялтинским: цепь логическая безупречна, поди докажи, полковник, что не ты сдал противнику и товарища по борьбе, и технику новейшую!
А у вербовщика, хоть и бормотнул он: «Сами понимаете, Борис Борисыч, оригинал записи и негативы в надёжном месте», пальчики дёргаются, коленка дрожит и мысли страшные, чёрные: «А если полковник не иуда, а коммунист настоящий, идейный, как у Женьки Урбанского26? Врежет, кремень, кулачищем, скрутит – и в Лефортово! А оттуда только два пути – либо на рудники урановые, либо в подвал гэбистский – за пулей в затылок. Хозяину что, у хозяина паспорт дипломатический, ему – ни хрена, а у меня семья и мать-пенсионерка!»
«Видно, подсыпала, мерзавка, в шампанское зелье специальное, языки развязывающее, потому и сболтнул про Вену! Только зелье – не оправдание! И за выболтанное в постели отставкой, разводом и уходом в завхозы не отделаешься. За
А вербовщик, леденея под взглядом тяжёлым, немигающим, давясь страхом пещерным, с пафосом проникновенным сластил пилюлю горькую: дескать, всё, свершённое в будущем Черепаном, всё это для предотвращения большой войны, ради спасения мира и сохранения жизни на земле, «во имя торжества демократии и высоких гуманистических идей». А о «провале венском» полковнику печалиться не надо: по легенде ЦРУ, агент гэрэушный не арестован, а вернулся «по состоянию здоровья» в Штаты, а оттуда в Канаду, на озёра, к воздуху целебному поближе: «И не сомневайтесь, Борис Борисыч, найти его в том месте надёжном коллегам вашим, если желание таковое у них появится, шанса ну ни единого». И ещё одна отличная новость: «жучок» из машины атташе военного не изъят, продолжает трудиться в Вене («Для вас, товарищ Черепан, это ведь важно, да?»), дезинформацию в ГРУ «тоннами грузит» («А это уже наш гешефт!»).
«Гуманизм, борьба за мир, демократию – враньё, всё враньё, но как самооправдание измены сгодится», – мелькнуло у Черепана. И вспомнил вдруг полковник «Капитанскую дочку», в школе раз читанную: «Нет, брат ворон, чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст». И следом понеслись в сознании его, бедой нежданной помутнённом, вербальные обрывки, сколы, ошмётки: «Бунтарь я! Пугачёв двадцатого века! Борец с тоталитаризмом! С режимом кровавым! С единомыслием! Герой я! Одиночка! Придёт время, книги обо мне напишут! Поэмы сложат! Кино снимут! Нехай не на „Мосфильме“, а в Голливуде!» И расправил Черепан, словно морфинист, дозу вкусивший, плечи богатырские, и «спасибо» сказал русской литературе, поддержавшей в трудную минуту советом. «Не лукавь, Борька, Пушкиным не прикрывайся!» – мелькнуло тогда в горячечном сознании Черепана истинное, на весах правды отмеренное, но не вонзилось в совесть занозой, а сгинуло в тёмном колодце души – и подписал «герой-одиночка» бумагу о сотрудничестве с ЦРУ.
Не сразу, конечно. Для начала потребовал от вербовщика «подтверждения полномочий» – не потому, что сомневался, «кто есть кто», а чтобы время получить на размышления глубокие, гроссмейстерские, на «двадцать ходов вперёд». Ну и характер показать, реноме поднять, цену набить. Отмахнувшись от робких возражений вербовщика (в сознании пронеслось: «Куда ты теперь, гнида, денешься? Раз я у Конторы твоей забугорной на крючке, играть ты должен аккуратно, чтобы рыбка золотая не сорвалась, в море-океан не ушла! Поэтому сейчас я командую, ты – исполняешь!»), открыл крымское красное («Принёс для ужина приватного с дамой, а оно вон как получилось…»), судорожно глотнул из горла. И, нагло похохатывая, стал диктовать «кузену» план проверочный. А ополовинив бутылку, удивился, как всё-таки точны слова «от любви до ненависти один шаг». Это уже об исчезнувшей из Ялты «дивной и загадочной»: «Осталась бы ещё на денёк, я б тебе такую «прощальную ночь любви» устроил – маркиз де Сад от зависти гроб в щепки разнёс бы!»