Владимир Мишин – Поле битвы (страница 3)
– Да, помнят, помнят руки солдатские подвиги ратные, не забыли, вновь спасли от клинка!
Солгал Черепан мужичку и о подвигах ратных – не было их в жизни его фронтовой. В начале войны мобилизованный выпускник средней школы Борька Черепан по протекции дяди – старшего майора НКВД15 – попал в Особый отдел16 стрелковой дивизии. Служил, работая с бумагами да участвуя на подхвате в допросах дезертиров, истово. Зимой 1942-го отсиделся в тылу на ускоренных офицерских курсах, летом под Сталинградом рвением великим отличился в отрядах заградительных17. В 1943-м, как погнали немца на запад, под пули, вычищая зоны прифронтовые от диверсантов, не лез – берёг себя для жизни мирной, счастливой, и к началу 1945-го (не без помощи дядюшки) был уже старшим лейтенантом СМЕРШа18. После войны дядя пристроил племянника в ГРУ. В 1951-м окончил Черепан (заочно, без отрыва от службы) юрфак МГУ, получил заветную корочку, по протекции тестя-генерала стал слушателем Военной академии имени Фрунзе, а дальше – по накатанной карьерной колее.
А мужичок доверчивый, слушая трёп черепановский, млел, со всхлипами частил в ответ что-то про Днепр, переправу, плацдарм, рукопашную в окопах немецких…
Слушал Черепан вполуха, сочувственно вздыхал, поддакивал (пришлось и про ногу спросить, как же без «участия сердечного»? ), осторожно наводил разговор на главное, ради чего малолеток покалечил: есть ли у знакомца нового в округе лежбище надёжное?
Ударил осколок мужичка (Черепан сразу стал звать его по-свойски – Петровичем) в бедро в конце войны в Восточной Пруссии, ну да это так, деталь несущественная. Главное, оказался Петрович тем, кто был нужен Черепану – сторожем в пионерском лагере «Орлёнок», легко согласившимся дать беглому полковнику («Брату-фронтовику»! ) пристанище.
«Талант оперативный не пропьёшь – верно я мужичка просчитал! – хвалил себя Черепан, „исповедально признаваясь новому другу“ в бегстве от „стервы, язвы и житейской суеты“. – Три, нет, четыре недели отсидки – и спасительный бросок на юг, в Персию! Оттуда – за океан, к хозяйчикам! А главное – к счёту банковскому с долларами трудовыми!» Мысль ядовитую, что «трудовые» те недалеки от сребреников библейских, Черепан зло прихлопнул стаканом с «фронтовыми», поднесённым («За знакомство»! ) мужичком-аргусом.
– Друг ты мой надёжный, в житейском ненастье счастливо обретённый! – прижимая к брюху жирному, откормленному, хлипкую грудь Петровича, вымаргивая из глаз «слезу чистую», декламировал Черепан и, словно волк, слушал, слушал ночь.
Ночь молчала – струила в открытое окно пионерской сторожки тишину и покой.
Глава 3. «Верные друзья»
«Это – судьба, это – благоволение свыше!» – не без приятности думал Черепан о найденном схроне, день за днём «в разумных пределах» снабжая Петровича червонцами, на которые пионерский сторож покупал в Дорохово фрукты-овощи, курятинку, сыр, хлеб, колбасу и «Московскую». Водку Черепан не пил, ел немного и только качественный деревенский продукт. Оголившись до трусов, по утрам копался на огородике Петровича, получая от забав тех аграрных тройную пользу: доброе расположение хозяина, бронзовую кожу и мозолистые ладони. Для сгона жирка, накопленного руководящей работой, по вечерам бегал Черепан по лагерю трусцой, а днём в тени тягал ржавую гирю. И копил, копил, словно атлет перед играми Олимпийскими, силы, необходимые для спасительного «рывка на юг».
Первые дни тревожили Черепана мысли о побитых малолетках. Вздумай они отыграться, в «Орлёнок» (Петрович – фигурка в окрестностях Дорохово, надо полагать, известная) могла явиться милиция (если родичи шпанёнков заявления в органы накатают, потребуют наказать супостата, кровинушек покалечившего, по всей строгости закона), либо шайка шакалья дружков-подельников. «Милиция – вряд ли: за разбой на большой дороге – Петрович, как жертва, подтвердит – пойдут малолетки на зону: оно им надо? А толпа недоумков вполне может по душу мою пожаловать. Если накинутся, без вальтера, пожалуй, не отобьюсь. Но тогда прощай, лежбище: уходить – досада какая! – из Дорохово придётся. И всё же, всё же, не сходить ли к тайнику за пистолетом?» – дня три терзался сомнениями беглец. К счастью, обошлось: малолетки, то ли помня преподанный Черепаном жестокий урок и нутром чуя исходящую от москвича злую силу, то ли успев за жизнь короткую замазать рыльца ювенальные пушком криминальным, судьбу не искушали, обходили пионерлагерь стороной.
Петрович оказался мужичком доверчивым: и паспортом гостя не поинтересовался, и историю про жену-стерву и тёщу-язву, сочинённую Черепаном, принял с пониманием и сочувствием.
– Жаль только, что ты, Васильич (настоящее имя Черепана знать аргусу, понятное дело, было ни к чему), постоялец временный. Пройдёт месяц – вернёшься к прежней жизни. А мне опять одному куковать. Ну да право имеешь, – выпив водки (стакан, больше Черепан «другу закадычному» не позволял) и хорошо закусив (это – пожалуйста, это – без ограничений), начал уже на третий день совместной жизни в пионерлагере грустить Петрович.
Где в Москве живёт нежданный гость да чем в столице занимается, Петрович, сердцем чужую печаль приняв, расспрашивать Черепана не стал. Не задавал вопросов, и когда Черепан своё заграничное шмотьё сменил на плащик потёртый, брючишки латаные, ботиночки разбитые, рабочие, на кепку серенькую, дождями и солнцем трёпанную. Коробейником уговорил стать Петровича, прикупившего вещички на рынке дороховском блошином. Пока примерял рубище, пояснил «доверительно» аргусу, зачем ему такой камуфляж нужен: явится он в нём через месяц к жене и тёще, соседи увидят, признают «уважаемого Юрия Васильевича», сплетничать начнут – злословие зубоскальное лучше психбольницы Кащенко «родственникам дорогим-любимым» языки глупые укоротит.
Петрович «стратегию Васильича» оценил, посмеялся, стал называть себя «верным другом», намекать, что-де и у него в прошлой жизни имелись жена-стерва и тёща-язва, которые «хорошего человека сделали бывшим интеллигентом».
Черепан на откровения те сердечные откликнулся носом сморщенным, долженствующим изобразить сопереживания душевные, да стихами мудрыми, ловко притянутыми, со значением и пафосом прочитанными: «Но ты останься твёрд, спокоен и угрюм. Ты царь: живи один. Дорогою свободной иди, куда влечёт тебя свободный ум»19.
Петрович умилился, всхлипнул, к груди Черепана благодарно припал. «Словно пёс преданный», – оценил чувства «друга» беглый полковник.
Глава 4. «По плодам их узнаете их»20
Ну, бич – это ещё полбеды. Черепана-то супружница, дочь генеральская, капризная и глупая, из достоинств в наличии только одно – «паровозик карьерный лампасный» (на него, что греха таить, и польстился, подставляя в сорок седьмом шею под ярмо Гименея, молодой капитан), толкнула на путь предательский, изменнический. Эх, была бы у него тихая, надёжная семейная гавань, разве ж он тогда, три года назад, в летней Ялте поддался бы соблазну курортному?! Хотя если что и будет вспоминать перед смертью (тьфу-тьфу!) Борька Черепан, так это домик беленький у моря Чёрного и хозяйку его – дивную, загадочную, страстную, из тех, кто, как у Джека Лондона, «над жизнью и смертью смеются и любят, пока есть любовь»21…
За два дня до окончания романтического черноморского отпуска иллюзии любовные у Черепана, правда, исчезли. Исчезли вместе с тайно упорхнувшей из Ялты ленинградкой – вместо неё в «гнёздышке любовном» Черепана встретил «кузен» дивной и загадочной. Без лишних слов, уставясь глазами холодными, змеиными, кривясь оскалом шакальим, метнул гость нежданный на стол, словно карты королевского покера, пачку фотографий, на которых член КПСС, отличный семьянин, зять генерала и полковник ГРУ Борис Черепан пылко и страстно изменял законной супруге.
Ясное дело, шантаж вербовочный, хотя мелькнула вначале у полковника мыслишка озорная: а не чекисты ли, играющие роль агентуры цэрэушной, устроили ему в Ялте хитрую проверку на «верность родине»? «Гэбистам отчёты о работе проделанной писать, зарплаты оправдывать, вот и сочинили „на безрыбье“ планчик. А что?! Классика шпионского жанра! Сейчас посмеёмся с коллегами, потом в ресторацию завалимся – офицеры, гусары, столкуемся!» – минуту-другую, словно утопающий за соломинку, хватался поначалу за иллюзии Черепан, верить не хотел в свалившийся на него ужас. Но что всхлипы жалкие против опыта оперативного, познаний премудрых (о природе человека, о правде жизни, ну и вообще…), интуиции дьявольской (раз только – с дивной и загадочной – и подвела!) – советников безжалостных, вразумляющих?
Глянец компроматный, отдал должное коллегам цэрэушным Черепан, получился отменным (отличные ракурсы, крупный план, нюансировка, игра светом – убить за такое мастерство не жалко!): людишки ловкие, порнографией приторговывавшие, за столь великолепное художество дорого бы дали. Обида горькая ядом похмельным вползла тогда в мозг Черепана: «Эх, и как это я угодил в ловушку „медовую“22, как промахнулся по схеме банальнейшей, затёртой что в КГБ, что в ГРУ, что в ЦРУ, что в прочих разведках до дыр?!» В командировках зарубежных строго бдил Черепан, а дома, в советской Ялте, расслабился, не удержался, уступил соблазну, поверил в искренность чувств «кандидата наук, несчастной в замужестве ленинградки». Подвели тогда Черепана не только чувства несвоевременные, но и изменившая полковнику хватка профессиональная. Хотя, казалось бы, всё сделал, как учили. Как ушла «пылкая и страстная» перед первой «ночью афинской» в садик, в душ летний, поискал и нашёл в ящике комода паспорт дамы, изучил, чуть на зуб не попробовал. Документ подлинный, с пропиской ленинградской, со штампом семейным. Пролистал томик Чехова, лежавший на тумбочке в изголовье у ложа альковного – ни пометок со смыслом тайным, ни записок вложенных с текстами остужающими. Обыскал чемодан – ничего настораживающего: платья, бельё. Трусики шёлковые, нежные пальцами нервными потискал, жадно, словно пёс легавый, обнюхал – запах дивный, одурманивающий! Проверил – бегло, по инерции, комнату: искал «жучки», скрытые фотообъективы. Не нашёл – и успокоился. Опять же тихий, за забором высоким домик на окраине Ялты (удобство для романа курортного несомненное, реноме «птицы высокого полёта» охраняющее) притупил нюх контрразведывательный – и «Акела промахнулся»23.