Владимир Михайлов – Планета РГГУ. Это моя земля (страница 9)
– «Я уеду сейчас, сию минуту, только, конечно, приеду еще раз до отъезда», – начал Максим, стараясь вложить в слова нужную интонацию.
– Стоп, – Алиса подняла руку. – Опять не то. Ты говоришь механически.
– А как я должен говорить? – раздраженно спросил Максим. – Мы повторяем одно и то же уже два часа.
– Ты должен чувствовать! – Алиса повысила голос. – Лопахин любит Варю, но не может сказать ей об этом. Это же так просто понять!
– Просто? – Максим отбросил листок с текстом. – Ничего тут нет простого! Почему он просто не скажет, что чувствует? Зачем все эти хождения вокруг да около?
– Потому что он боится, – Алиса подошла ближе. – Боится быть отвергнутым, боится своих чувств. Как и ты.
– Не приписывай мне то, чего нет, – Максим отступил на шаг. – Я просто хочу нормально сыграть эту сцену и закончить с этим.
– Закончить? – Алиса прищурилась. – То есть после показа ты просто уйдешь? Вернешься к своим книжкам и сделаешь вид, что ничего не было?
– А что было? – Максим скрестил руки на груди. – Несколько месяцев театральных упражнений?
Алиса смотрела на него так, словно видела впервые.
– Знаешь, в чем твоя проблема, Максим? Ты думаешь, что если не называть вещи своими именами, они перестанут существовать. Но это не так.
– А в чем твоя проблема? – огрызнулся он. – Ты во всем ищешь какой-то глубокий смысл. Иногда банан – это просто банан.
– Иногда, – тихо сказала Алиса, – но не в нашем случае.
Она подошла к окну, глядя на дождь. Ее плечи напряглись, словно она сдерживала слезы.
– Я думала, театр помог тебе раскрыться, – сказала она, не оборачиваясь. – Но ты просто научился лучше прятаться.
Максим стоял, не зная, что ответить. Внутри все кипело от противоречивых эмоций.
– Знаешь что, – наконец сказал он, – давай сделаем по-твоему. Завтра на показе я буду чувствовать все, что ты хочешь. Я сыграю идеального Лопахина, влюбленного, но неспособного признаться. А потом мы разойдемся, и все будет как раньше.
Алиса резко обернулась, ее глаза блестели.
– Нет, Максим. Не будет как раньше. Никогда.
Она схватила свою сумку и быстро вышла из аудитории, хлопнув дверью. Максим остался один, с разбросанными по полу листками текста. За окном усилился дождь, барабаня по стеклу как сотни нетерпеливых пальцев.
Он не пошел на генеральную репетицию вечером. Не отвечал на звонки Михаила Александровича. Лежал в своей комнате в общежитии, глядя в потолок и прокручивая в голове их ссору снова и снова.
Утром он все еще не знал, придет ли на показ.
Театральный клуб РГГУ гудел как улей. Студенты-актеры суетились за импровизированными кулисами, повторяя тексты, поправляя костюмы, подбадривая друг друга. Алиса стояла у окна, механически перебирая складки своего платья. До их выступления оставалось три номера, а Максима все не было.
– Может, заменим ваш отрывок на что-нибудь другое? – осторожно спросил Михаил Александрович, подходя к ней. – Я могу объявить, что произошли изменения в программе.
– Давайте подождем еще немного, – Алиса пыталась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.
Она не сводила глаз с двери. Один номер, второй… Их выход был следующим. Михаил Александрович уже направился к сцене, чтобы объявить замену, когда дверь распахнулась и в зал вошел Максим. Растрепанный, немного запыхавшийся, но – здесь.
Их взгляды встретились через всю комнату. Он быстро подошел к ней, на ходу снимая куртку.
– Прости за опоздание, – сказал он тихо. – Я…
– Потом, – перебила Алиса. – Мы выходим через минуту.
Михаил Александрович с облегчением объявил их номер: «Отрывок из пьесы А. П. Чехова „Вишневый сад“. Исполняют Алиса Соколова и Максим Ковалев».
Они вышли на импровизированную сцену. Зрители – студенты, преподаватели, друзья – затихли в ожидании. Алиса начала свою первую реплику, не глядя на Максима. Она была Варей – женщиной, ждущей признания, которое никогда не прозвучит.
Максим отвечал, и что-то в его голосе заставило ее повернуться. Он смотрел на нее так, словно видел впервые. В его глазах было столько невысказанного, что у нее перехватило дыхание.
– «Что ж? Пора ехать», – произнес он, и в этих простых словах вдруг зазвучала такая тоска, что зал замер.
Они продолжали диалог, но это уже не был заученный текст Чехова. Это была их собственная история – о двух людях, которые не могут сказать друг другу самого главного. Каждая пауза, каждый взгляд, каждый жест наполнялись новым смыслом.
Когда они дошли до финальной сцены, где Лопахин так и не делает предложения, Максим вдруг отступил от текста. Вместо того чтобы уйти, он сделал шаг к Алисе и взял ее за руку.
– Я должен сказать вам… – начал он, глядя ей прямо в глаза.
Алиса замерла. Это не было в тексте. Но она чувствовала, что сейчас происходит что-то важное, настоящее.
– Что? – тихо спросила она, тоже отступая от оригинала.
Максим молчал несколько секунд, которые показались вечностью. Потом просто притянул ее к себе и обнял – крепко, отчаянно, как человек, который наконец-то нашел дорогу домой.
Зал взорвался аплодисментами. Кто-то даже вскочил с места. Но они не слышали этого. Стояли, обнявшись, посреди сцены, и весь мир сузился до этого маленького пространства между ними.
Когда они наконец вышли за кулисы, Михаил Александрович только покачал головой:
– Вот это я понимаю – режиссерское решение. Чехов бы одобрил.
После показа, когда все поздравления были приняты и зрители разошлись, они остались вдвоем в пустой аудитории. Сидели на полу, прислонившись к стене, и молчали. Но это было другое молчание – не тяжелое, а уютное, полное понимания.
– Знаешь, – наконец сказал Максим, глядя перед собой, – я всегда думал, что театр – это притворство. Но оказалось, что иногда только на сцене и можешь быть настоящим.
Алиса положила голову ему на плечо.
– Иногда маска помогает увидеть собственное лицо, – тихо сказала она.
За окном начинался снег – первый в этом декабре. Они смотрели, как белые хлопья медленно опускаются на темную улицу Чаянова, и не чувствовали необходимости говорить о том, что и так было ясно. Некоторые вещи лучше всего выражаются в тишине – как в хорошей пьесе, где самое важное всегда между строк.
Театральный клуб РГГУ,
Россия, г. Москва, ул. Чаянова, 15
Клуб ведет активную работу с октября 2010 года. Руководитель – Побережнюк Мария Владимировна.
Театральный клуб РГГУ – это, в первую очередь, занятия техникой речи, актерским мастерством, сцендвижением. Это раскрытие себя через призму театра – тут даже те, кто никогда не занимался ни в каких студиях, получают возможность узнать на собственном опыте, что такое ТЕАТР.
Изначально Театральный клуб задумывался как «тренинговое сообщество», «мастерская», «школа», «лаборатория»… Но сейчас стало ясно, что все то, чем мы занимаемся, никак не может уместиться в одно определение. Ясно одно – мы постоянно меняемся, и во многом благодаря инициативам самих студийцев.
Раз в семестр проводятся итоговые формы аттестации – студийцы показывают самостоятельные работы и по итогам показа могут быть переведены в старшую группу.
Аудитория поэта
Екатерина Ривман
Москва. Осень 1913 года. На Миусской площади, среди суеты трамваев и холодного ветра, парень с рязанским выговором осторожно переступает порог Московского городского народного университета имени А. Л. Шанявского. Он держит под мышкой тонкую тетрадь и смотрит вокруг так, будто оказался в храме – только вместо икон здесь книги и чернильные пятна на пальцах студентов. Ему девятнадцать. Его зовут Сергей Есенин. И он еще не знает, что его имя будет произноситься через сто лет в этих же стенах, где сегодня учатся студенты Российского государственного гуманитарного университета.
В ту осень воздух в аудиториях пах бумагой, мелом и углем. На стенах висели портреты ученых и писателей, а за большими окнами плыл серый московский свет. Университет Шанявского был особенным местом – сюда принимали всех, кто жаждал знания, без сословных ограничений. Для сына крестьян это был почти миф. Есенин записался вольнослушателем на историко-филологическое отделение. Слушал лекции о русской литературе, о философии, о древней культуре. Но, кажется, учился он не столько у профессоров, сколько у самой жизни, которая впервые открывалась перед ним не в ржаном поле, а в городских переулках.
Однажды на лекции по поэтике преподаватель говорил о звучании стиха – о том, как важно, чтобы слово вызывало чувства. Сергей сидел на задней парте, не отрывая взгляда от окна. Он видел, как по улице шел дворник с метлой, как ветер поднимал пыль, и вдруг ему показалось, что весь мир тоже пишет – метлой, ветром, дыханием. После занятия он подошел к профессору и протянул листок с черновиком. Тот прочитал и сказал:
– Вы пишете просто. Но в этом простом живет сила. У вас не строчки – у вас дыхание земли.
Есенин молча кивнул. Впервые кто-то сказал ему то, что он чувствовал, но не умел объяснить словами.
Жизнь в Москве шла быстро. Днем – лекции, вечерами – типография, где он подрабатывал наборщиком, ночами – стихи. Он тратил последние копейки на чай и карандаши, но никогда не жаловался. Иногда, чтобы согреться, заходил в библиотеку университета: там было тепло и тихо. Между полок стояли стопки книг, пахнущих пылью и временем. В одном из таких вечеров с ним случилась история, о которой потом вспоминали его товарищи.