Владимир Мигунов – Цвет боли: Мятный (страница 2)

Мужчина – чуть моложе, в форме? Нет, не в форме. В гражданском, но выправка военная. Стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел вниз, на студентов во дворе.

– Садись, Ветрова, – сказал Николай Андреевич и сам сел во главе стола.

Лиза села. Напротив женщины.

– Это Анна Сергеевна, – кивнул старик на женщину. – Следственный комитет.

Лиза моргнула.

– А это… – Николай Андреевич запнулся, подбирая слово. – Это её коллега.

Мужчина у окна даже не обернулся.

– Ветрова Елизавета Алексеевна, – заговорила Анна Сергеевна. Голос у неё был низкий, прокуренный, спокойный. – 22 года. Студентка пятого курса. Средний балл 4.9. Две публикации в студенческом сборнике. Работала с полотнами из запасников Третьяковки. Рекомендована кафедрой как лучший молодой реставратор города.

– Я знаю, кто я, – перебила Лиза. Это вырвалось само. Она вообще не умела молчать, когда её начинали «представлять», как экспонат.

Женщина усмехнулась. Коротко, без тепла.

– Значит, меньше слов. Хорошо. – Она достала из папки фотографию и положила перед Лизой. – Что это, по-твоему?

Лиза опустила глаза.

Фото было плохого качества – снято на телефон или дешевую камеру, при плохом свете. Но даже так, даже сквозь зерно и блики, она поняла сразу.

Картина.

Большой холст. На нём – фигуры, лица, свет. Мятный свет, разлитый по всему полотну, как туман. И в центре – темное пятно. Разводы. Брызги. Что-то, что закрывало изображение.

– Кровь, – сказала Лиза, не спрашивая.

Анна Сергеевна подняла бровь.

– Откуда знаешь?

– Цвет. И характер потеков. Если бы это была краска, художник бы её растушевал или использовал как материал. А здесь видно, что это не часть замысла. Это помеха. – Лиза подняла глаза. – Чья?

Мужчина у окна наконец обернулся.

Он смотрел на неё в упор. Темные глаза, глубокие морщины у губ, седина на висках. Ему было около сорока, но выглядел он старше. Уставший. Сломанный. Опасный.

– Последней жертвы, – сказал он. – Её кровь. Вся картина в ней.

Лиза почувствовала, как внутри что-то сжалось. Холодный комок под ложечкой.

– Это вещдок, – продолжила Анна Сергеевна. – По делу, которому почти двадцать лет. Убийца сидит. Но тела трех женщин мы не нашли. Он молчит. Молчал все эти годы. Молчит до сих пор.

– А картина?

– Его последняя работа. Он написал её в тот день, когда его взяли. Мы думаем – точнее, мы почти уверены, – что здесь зашифровано место, где он закопал тела.

Лиза снова посмотрела на фото. Мятный свет. Кровь. Размытые лица.

– И вы хотите, чтобы я…

– Отреставрировала, – закончил мужчина у окна. – Сняла кровь. Вернула картину к исходному виду. И, может быть, увидела то, что не видели наши эксперты.

Он подошел ближе. Теперь он стоял прямо напротив неё, через стол. Слишком близко.

– Вы понимаете, – тихо сказал он, – что это не просто работа. Вы будете видеть то, что видел он. Касаться того, к чему он прикасался. Вам придется думать, как он. Чувствовать, как он.

– Чтобы поймать?

– Чтобы найти. Поймать мы его уже поймали. Теперь нам нужно понять.

Лиза молчала.

Она смотрела на фото. На мятный свет. На тени, угадывающиеся под слоем запекшейся крови. На лица, которые вот-вот проступят.

Она думала о том, что Николай Андреевич сидит молча. О том, что он не защищает её, не говорит «она студентка, ей рано». Он просто смотрит и ждет. Потому что знает: Лиза не откажется.

Она никогда не отказывалась от сложной работы.

– Кто автор? – спросила она, не поднимая глаз.

Пауза.

– Муромцев, – ответил мужчина. – Кирилл Муромцев.

Лиза замерла.

Муромцев.

Художник, чьи работы продавались в Лондоне за сотни тысяч. Гений, которого сравнивали с Бэконом. Маньяк, убивший шестерых. Легенда. Чудовище.

Его запрещено было упоминать в Академии. Его картины убрали из всех каталогов. Его имя вымарывали из учебников.

Но Лиза знала.

Она видела его работы в интернете, на пиратских сайтах, куда студенты скидывали сканы старых каталогов. Она помнила их. Помнила этот мятный свет, который ни с чем не спутаешь. Помнила лица – искаженные, кричащие, но при этом странно спокойные. Помнила, как долго не могла уснуть после.

– Я не могу, – сказала она.

Мужчина усмехнулся. Криво, одними губами.

– Почему?

– Потому что… – она запнулась. Потому что мне страшно? Потому что я видела его работы, и они меня пугали до ужаса, почти до бесчувствия, потому что я не хочу думать, как убийца!

– Потому что я боюсь, – сказала она вслух.

Это было честно. Это было единственное, что она могла сказать.

Мужчина наклонил голову, разглядывая её. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не интерес даже – узнавание.

– Бояться – правильно, – сказал он. – Тот, кто не боится, долго не живет. Но бояться и не делать – разные вещи.

Он положил перед ней второй снимок. Крупный план. Фрагмент картины.

Лиза посмотрела и не смогла отвести взгляд.

Из-под слоя крови проступало лицо. Женское лицо. Размытое, почти неразличимое. Но глаза – огромные, мятные, смотрели прямо на неё. В них не было ужаса. В них было что-то другое.

Согласие.

– Её звали Лена, – тихо сказал мужчина. – Ей было двадцать два. Как тебе сейчас. Она хотела, чтобы он написал её портрет. Он написал.

Лиза смотрела в эти глаза. Мятные. Холодные. Мертвые.

– Я сделаю это, – услышала она свой голос.

Она вышла из Академии в десятом часу.

Ноги несли сами, без участия головы. Она прошла мимо метро, свернула в переулки, вышла к набережной. Москва-река была черной, маслянистой, в ней отражались огни мостов.

Лиза остановилась у парапета.

В руке у неё была бумажка с адресом. Хранилище, куда она придет завтра утром. И телефон мужчины – «если вдруг начнется паника». Мужчину звали Данила. Просто Данила. Без отчества.