Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 92)
И вот с тех пор, к изумлению коллег, мы стали мило общаться с Сергеем Фёдоровичем, подолгу беседовали, встречаясь на «Мосфильме», чуть ли не в обнимку ходили по коридорам студии, но почему-то запомнилась, зафиксировалась в истории не эта последняя страница, а громкий конфликт после V съезда.
Примирение наше случилось в 1989 году, а умер Сергей Фёдорович в 1994-м. На Союз кинематографистов он был обижен смертельно, оставил распоряжение, чтоб не было прощания в Доме кино, чтоб хоронили его прямо из церкви.
44
О новом худсовете, толпе на Пушкинской площади, убеждениях Святослава Фёдорова, хитростях Егора Яковлева и статье Нины Андреевой
В эти же перестроечные годы я стал начальником. Как-то ко мне подошёл Владимир Яковлевич Мотыль: «Володя, нам надо организовывать свою студию жанрового кино». Среди инициаторов, кроме Мотыля, значились Рязанов и Митта, вместе они и выбрали подходящую кандидатуру на должность руководителя, а после моего согласия вышли с предложением к дирекции «Мосфильма» – к тому времени они меня ещё не раскусили, принимали за своего. Так я возглавил творческое объединение «Жанр». Следуя моде, учредили свои студии и другие: Карен Шахназаров, Валентин Черных, Сергей Соловьёв, Владимир Наумов. Началось соревнование, которое поначалу выражалось в том, кто соберёт наиболее авторитетный худсовет. На этом поприще мне удалось отличиться: я привлёк беспрекословных лидеров общественного мнения конца 80-х – главного редактора «Московских новостей» Егора Яковлева и знаменитого микрохирурга Святослава Фёдорова. Кроме этих символических фигур перестройки в худсовет вошёл Владимир Яковлевич Лакшин, признанный интеллектуал, литературовед, соратник Твардовского по «Новому миру»; согласился участвовать в нашем деле и Валерий Семёнович Фрид – выдающийся сценарист, классик советского кино.
Вновь организовавшиеся объединения начали с новаций, почти все отказались от сотрудничества с профессиональными директорами, выпускниками профильного факультета ВГИКа, пошёл по этому пути и я, пригласив на должность директора Диму Попова, моего однокашника, компаньона по путешествию через Кавказский хребет – он к тому времени оказался на административной работе во МХАТе. Это был романтический период, когда прежняя система представлялась абсолютно непродуманной и совершенно неприемлемой, правда, довольно скоро, когда дело дошло до реальной работы, пришлось возвращаться к проверенным кадрам – мосфильмовским директорам, знающим все закоулки киностудии, на которых человек со стороны может запросто заблудиться.
Главным редактором я взял даму, по сценарию которой намеревался снимать кино, но и тут – разочарование: моя протеже оказалась образцовой интриганкой. Попытался её уволить – не тут-то было, дама собрала партийную комиссию, от меня потребовали отчёта, и по ходу разбирательства стало ясно, что проведена серьёзная закулисная работа, что сейчас будут увольнять не её, а меня; еле-еле отбился, и с дамой удалось расстаться.
Со временем отжили своё и новомодные худсоветы, хотя поначалу они так соответствовали духу времени: это ведь здорово – собираться в компании прорабов перестройки и в атмосфере гласности обсуждать творческие планы!
Тогда казалось, что появление новых лиц в руководстве (будь то генсек партии, директор завода, главред газеты, худрук театра) приведёт к неизбежным переменам к лучшему. На этом заблуждении основана эйфория любой революции. Но ведь если не существует поддержки снизу, если революция не выражает того, что называется «народными чаяниями», фиаско неизбежно. И в этом смысле показателен опыт большевиков, которые после своей победы в 1917-м смогли за четверть века подготовить страну к войне, находясь в несоизмеримо более сложных обстоятельствах, если сравнивать с революционерами конца 80 – начала 90-х. Без поддержки народа, который понимал, что новая власть действует в его интересах, без прочной внутренней связи с большинством ничего бы у них не вышло.
Китайская мудрость – «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен» – стала особенно популярна у нас во времена перестройки. Я категорически не согласен с этим утверждением, скорее солидарен с Тютчевым: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» Хотя понимаю: вряд ли со мной согласятся те, кто в 80–90-е оказался жертвой этих самых перемен, лишился, скажем, квартиры, стал бездомным в результате внедрения «рыночных институтов», оказался в один момент отрезан от исторической родины где-нибудь в Таджикистане или на той же Украине. Но если тебя не коснулись напрямую последствия тектонических сдвигов истории, если ты не ночуешь в подвале, не роешься в мусорном баке, не спасаешься бегством от разъярённой толпы националистов, борющихся с «русской агрессией», – перемены могут восприниматься по-другому.
Перестройка стала для меня временем прозрений, открыла глаза и на Французскую революцию, и на Февральскую с Октябрьской, и на любую другую эпоху перемен. Я увидел воочию на конкретном историческом примере, как человеческое сообщество тыкается слепым котёнком в разные стороны, совершенно не зная себя самоё, не понимая собственной природы. Я увидел, как растерянность, сопутствующая всякой революции, проявляет в людях с, казалось бы, безупречной репутацией такие скверные качества, о которых невозможно было и помыслить; как эпоха смены формаций выталкивает на авансцену истории тёмных личностей, делает значимыми фигурами тех, кто в иных обстоятельствах был бы безоговорочно зачислен в мошенники. Я увидел многотысячные, миллионные толпы на площадях, постепенно убеждаясь, что туда несёт людей, которым не удалось реализоваться, уверенных, что виновата в их персональных несчастьях порочная система, и лишь на этом основании желающих сменить принципы общественного устройства. Эти люди стоят на площади, взявшись за руки, поют песни, раскачиваются, выкрикивают лозунги, но жизнь – не на их стороне. Своим протестом эти люди с площади расчищают дорогу другим.
Недавно посмотрел документальный фильм о выборах во Франции – точно такая же многочисленная толпа сторонников Франсуа Олланда заполнила площади, рвала глотки и всё-таки привела к власти невзрачного провинциального клерка, абсолютное политическое ничтожество. Таким же образом ничтожных личностей приводила во власть толпа, которую мне довелось наблюдать в Москве. Помню людской поток на Тверской улице, вместе с которым я оказался возле магазина «Армения» и закричал снизу Саше Лазареву, жившему в этом доме на восьмом этаже, и каким-то чудом он меня услышал. Я попросился к нему и вскоре наблюдал с балкона за человеческим муравейником, заполнившим Пушкинскую площадь. Интрига была в том, что милиция не пускала народ на Манежную, и возбуждённая толпа всей своей массой сосредоточилась на этом вполне объяснимом запрете. Я видел, как у людей горела в глазах навязчивая идея: вот прорвёмся туда, на Манежную площадь, и победим, и в стране восторжествует справедливость.
Толпа эта возникла как целостное явление ещё году, наверное, в 1989-м, задолго до финального символического действа, когда на Лубянской площади крушили памятник Дзержинскому. По отношению к тем, кого я видел на улицах и площадях Москвы, вполне можно было применить термин Юрия Афанасьева – «агрессивно-послушное большинство», хотя адресовалось определение одного из лидеров перестройки прямо противоположному лагерю, тем, кто не поддерживал реформы Горбачёва. Таковых как раз было меньшинство, их голос звучал в прессе и на ТВ изредка, на площадях они были малозаметны, а интонация редких выступлений – увещевательной. По сути, в этом же ключе высказалась и Нина Андреева, её статья 1988 года «Не могу поступаться принципами» даже и не претендовала на роль исторической, однако противодействие публикации было столь масштабным, что материал «Советской России» вошёл в историю, а саму Нину Андрееву превратили в символ консерватизма и мракобесия. Между тем рядовой преподаватель химии Ленинградского технологического института весьма глубоко, доказательно и даже академично рассуждала о происходящих в стране процессах, во многом предугадав, в какую сторону движется история. Она раскрыла механизм предательства, назвала главные движущие силы контрреволюции.
На автора статьи в «Советской России» обрушилась, кажется, вся тогдашняя пропагандистская машина – вплоть до газеты «Правда». Её демонизировали, представляли врагом перестройки, хотя Нина Андреева то и дело цитировала Горбачёва, подчёркивая, что опирается в своих суждениях на идеи гласности. Статья «Не могу поступаться принципами», по сути, сводилась к призыву образумиться, Нина Андреева пыталась напомнить: было в советском прошлом и что-то хорошее, а не только ужасы и репрессии. О том, насколько деликатно полемизировала Нина Андреева со своими оппонентами, можно судить, например, по фрагменту, посвящённому фигуре Сталина.
«…Взять вопрос о месте И. В. Сталина в истории нашей страны. Именно с его именем связана вся одержимость критических атак, которая, по моему мнению, касается не столько самой исторической личности, сколько всей сложнейшей переходной эпохи. Эпохи, связанной с беспримерным подвигом целого поколения советских людей, которые сегодня постепенно отходят от активной трудовой, политической и общественной деятельности. В формулу „культа личности“ насильственно втискиваются индустриализация, коллективизация, культурная революция, которые вывели нашу страну в разряд великих мировых держав. Все это ставится под сомнение. Дело дошло до того, что от „сталинистов“ (а в их число можно при желании зачислять кого угодно) стали настойчиво требовать „покаяния“… Взахлеб расхваливаются романы и фильмы, где линчуется эпоха бури и натиска, подаваемая как „трагедия народов“. Иногда, правда, подобные попытки возвести на пьедестал исторический нигилизм не срабатывают. Так иной, зацелованный критикой фильм, вопреки невиданному рекламному прессингу, бывает весьма прохладно принят большинством населения. Сразу же отмечу, что ни я, ни члены моей семьи не имеем никакого отношения к Сталину, его окружению, приближённым, превозносителям. Мой отец был рабочим Ленинградского порта, мать – слесарем на Кировском заводе. Там же работал мой старший брат. Он, отец и сестра погибли в боях с гитлеровцами. Один из родственников был репрессирован и после XX съезда партии реабилитирован. Вместе со всеми советскими людьми я разделяю гнев и негодование по поводу массовых репрессий, имевших место в 30–40-х годах по вине тогдашнего партийно-государственного руководства. Но здравый смысл решительно протестует против одноцветной окраски противоречивых событий, начавшей ныне преобладать в некоторых органах печати…