Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 80)
И хотя в тот раз поехать во Францию вместе с Верой я не смог (не успели оформить документы), печать невыездного сняли с меня окончательно.
Когда Вера вернулась в Москву, я отправился в Париж, где ещё оставался Баталов, и там мы вместе с Алексеем Владимировичем продолжили представлять картину «Москва слезам не верит» французскому зрителю.
Местные прокатчики, с молчаливого согласия Совэкспортфильма, сократили картину на сорок минут, чтобы назначить большее количество сеансов и таким образом увеличить прибыль. Французы изъяли эпизоды, от которых пытались избавиться у нас, например, полностью вырезали линию Табакова, и рассказанная нами история стала выглядеть намного примитивнее. Впрочем, я даже скандалить не стал, потому что, вырвавшись наконец за границу, пребывал в благодушном настроении. Я так долго мучил себя размышлениями о своём невыездном статусе, что, решив эту проблему, впал в эйфорию. А вот Баталов выглядел уставшим, мыслями был в своих семейных проблемах – тяжело болела дочка, – хотя на публике Алексей Владимирович, как всегда, держал осанку, бодрился. Было ему совершенно не до Франции, думал он только о том, как бы поскорее попасть в гостиницу и отдохнуть, мечтал об окончании командировки и возвращении домой.
И вот однажды, по окончании очередного мероприятия, французский продюсер предлагает нам отклониться от маршрута и посетить в пригороде Парижа клуб со стриптизом. Я обрадовался такому плану, однако не был уверен, что мой коллега согласится. Сопровождавшая нас переводчица, русская эмигрантка и по совместительству жена продюсера, перевела Баталову предложение, и Алексей Владимирович закивал, поблагодарил – да, конечно, спасибо. Мы садимся в машину, едем, я нахожусь в предвкушении пикантного зрелища, поглядываю на Баталова, и тут до меня начинает доходить: а ведь он ничегошеньки не понял…
– Что-то долго едем, – говорит Алексей Владимирович, глядя в окно, чем подтверждает мои догадки.
Я говорю:
– Алексей Владимирович, вы, наверное, не поняли, мы не в гостиницу едем, нас везут в клуб, там будет стриптиз…
– Что?.. Какой клуб?.. Какой стриптиз?..
И тут я в первый и последний раз услышал, как этот интеллигентнейший человек, служивший образцом хороших манер для нескольких поколений соотечественников, абсолютно сорвался с катушек и произнёс эмоциональную матерную тираду, из которой можно привести лишь фрагмент: «Да пошли они в жопу, капиталисты проклятые!» У него от негодования ещё и классовое чутье сработало. «Разворачивайся в гостиницу!» – заорал он переводчице.
В 1981 году у меня была актёрская работа, интересная в первую очередь тем, что играл я вместе с Верой. Нам достались главные роли в картине по сценарию Тани Калецкой, жены Александра Гельмана. Фильм Одесской киностудии сначала назывался «После развода», но от руководства студии последовало требование избежать слова «развод». Подобного рода директивы возникали то и дело после какого-нибудь начальственного звонка, мимоходом сказанной фразы: «Ну, что вы всё про разводы да про разводы?..» Похожим образом в какой-то момент озаботились другой проблемой: дескать, у нас на экране слишком много церквей. На вполне разумное объяснение, что церковь представляет собой вертикаль, с помощью которой удачно организовывается композиция кадра, следовал ответ: «И всё-таки не надо, чтоб церковь в кадр попадала…» Со временем эта установка забывалась и вместо неё возникала другая.
Фильм Одесской киностудии «После развода» переименовали, и он стал называться «Время для размышлений». Это была мелодрама, можно сказать, женская история, в которую очень удачно вписалась Вера – роль у неё получилась великолепно. Она играет женщину на грани нервного срыва, а в какие-то моменты и за гранью. С моим героем у них любовь, они вот-вот должны расписаться, но от первого брака есть сын и множество неразрешённых конфликтов из прошлой жизни, в первую очередь с отцом ребёнка, которого прекрасно сыграл Юра Богатырёв. Вериной героине взбредает в голову, что бывший муж вознамерился отобрать сына. У неё начинается паническая атака, натуральный психоз, и мой герой – спокойный, рассудительный, надёжный парень – пытается вывести любимую женщину из этого пограничного состояния.
Похожий клинический случай – в фильме Шахназарова «Анна Каренина». Мы привыкли к экранизациям романа в виде дайджеста, где, по сути, описывается адюльтер, а вот у Карена показано психическое расстройство. Представлена женщина, которая оказалась в безвыходном положении и в итоге практически сходит с ума. И показана она весьма неприятной, капризной дамой, которая всех задёргала, никому жизни не даёт: ни Вронскому, ни мужу, ни сыну – а значит, действительно, единственный выход – броситься под поезд… Вот приблизительно об этом и был сценарий фильма «После развода».
Ставил картину дебютант, не самый сильный режиссёр, и только за счёт хорошего актёрского состава работа получилась интересной. Однако со сдачей фильма возникли проблемы: телевизионному начальству (кино делали для ТВ) картина не понравилась, руководство требовало изменений, главная претензия – именно это состояние психоза, очень точно сыгранного Верой.
На очередной худсовет для защиты наших интересов я даже притащил тяжёлую артиллерию – Дунского и Фрида. Они были мудрыми людьми и очень умело обращались с начальством, относились к этой публике как к врагам, и подобная стратегия чаще всего оказывалась выигрышной. Я же считал, что мы с руководством одно дело делаем, а нужно было, наверное, проявлять хитрость, как Штирлиц с Мюллером… Впрочем, на этот раз определяющим стало именно моё выступление.
«Вот у меня совсем недавно был такой случай, – обратился я к руководству. – Ехали мы с Алексеем Владимировичем Баталовым…» Я описал сцену по дороге в стрип-клуб, опустив, естественно, некоторые детали. Выслушали меня с интересом, я стал развивать мысль: «Понимаете, как раз об этом у нас кино… Показан срыв, когда слетает маска благообразности… Фильм о том, что человек может сорваться с резьбы, начинает кричать, психовать… Про это придумана история! Но именно это вас возмущает!..»
Надо сказать – подействовало, я отстоял картину.
Окончив «Москву…», я начал задумываться о будущей картине. Как обычно, много читал – книги, журналы, газеты, изучал современную драматургию – пьесы и сценарии. Идей было много, варианты мелькали разнообразные, но большинство из них в памяти не отложились. Помню, что заинтересовался пьесой Александра Гельмана «Мы, нижеподписавшиеся», но драматург предпочёл отдать её Татьяне Лиозновой.
Ещё у меня был замысел фильма о дипломатах, о людях, находящихся, так сказать, на переднем крае борьбы с Западом. Я размышлял о судьбах дипломатических работников, искал какие-то зацепки, поводы для развития сюжета, присматривался к мидовцам в поисках прототипов. Помню, во время поездки в Норвегию пообщался с нашим послом. Дмитрий Степанович Полянский – персона любопытная, в конце 50-х председатель Совета министров РСФСР, можно сказать, соратник Хрущёва, говорят, в своё время поддержал идею передачи Крыма Украине, долгие годы, до 1976-го, находился почти на самой вершине власти, был членом Политбюро ЦК КПСС и, вполне возможно, при иных обстоятельствах мог бы стать где-нибудь в конце 80-х генсеком, но ещё при Брежневе карьера пошла по нисходящей: его назначили министром сельского хозяйства СССР, а после отправили на дипломатическую работу – сначала в Японию, а потом и в Норвегию. На его дочери был женат Ваня Дыховичный, долгое время служивший артистом на Таганке, и таким образом Полянский оказался вовлечённым в творческую среду, помогал Любимову – связи в высших сферах у него по-прежнему оставались.
Когда я познакомился с Дмитрием Степановичем, ему было шестьдесят пять, выглядел он моложавым, энергичным, современным, однако разговор о дипломатах, находящихся на переднем крае борьбы с Западом, не заладился. Меня интересовала героика профессии, а Полянский всё время возвращал меня к персоне своего зятя, интересовался масштабом его актёрского дарования, перспективами в режиссуре. Дыховичный заканчивал в это время Высшие режиссёрские курсы, и Полянский был озабочен его творческой судьбой. История эта имела продолжение – позже Дыховичный попросил меня посмотреть его дипломную работу, я откликнулся на просьбу и после просмотра высказал свои соображения, в том числе и критические. Реакция начинающего режиссёра оказалась неожиданной.
– Вы знаете, – сказал Ваня, – а мне, между прочим, ваши фильмы тоже не очень нравятся…
– Позвольте, но вы вроде сами меня попросили посмотреть ваше кино, а я-то вас не просил оценивать моё?..
С тех пор мы с ним перестали здороваться. Я, честно говоря, был озадачен таким обострённым отношением молодого художника к собственной персоне: а что же ты хотел, чтобы тебя облизывали, осыпали комплиментами? Причём я-то ничего обидного по отношению к его работе не высказал, оценка была сугубо профессионального свойства и весьма доброжелательная.
Что касается дипломатов, то никакой особой самоотверженности в борьбе с вероятным противником заметить мне не удалось. Общение с послом Полянским скорее разочаровало, да и в целом знакомство с работой МИДа не вдохновило. Дипломаты совсем не выглядели бойцами, отстаивающими интересы государства, а более походили на обывателей, ищущих бытового комфорта и выгоды. Им бы купить что-то импортное по случаю, а потом продать не слишком разборчивому советскому гражданину. Им бы приодеться самим в западные шмотки и подольше удерживаться в загранкомандировке. Потому что у того же посла – отдельная резиденция, приёмы, статус, а вернётся на родину – и там его ждёт стандартная «трёшка» и воспоминания о роскошной заграничной жизни. На этом фоне было бы лицемерием развивать тему тоски по Родине, показывать, в каких суровых условиях служит наш дипкорпус, отстаивая интересы страны на дальних подступах.