Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 66)

Однако был в этой истории ещё один притягательный момент, возможно, самый главный, о котором сразу после прочтения сценария задуматься было сложно. Гораздо позже, когда фильм зажил своей отдельной жизнью, мне пришло объяснение грандиозного успеха картины. В фильме есть линия, и я уверен, что люди остро её ощущают, хотя никакого указующего перста нет ни в сценарии, ни в его кинематографическом воплощении. Я тоже остро ощущаю эту линию, которую можно сформулировать так – человек и время. Оказывается, очень интересно наблюдать за тем, что с нами делает время, потому что опыт этого переживания есть у каждого и применительно к собственной жизни, и в связи судьбами людей, находящихся в твоей орбите. И вторая серия, где показана жизнь Кати, Тоси и Людмилы спустя двадцать лет, – это интригующая возможность пережить этот опыт, ощутить воздействие времени на судьбу героев, а значит, косвенным образом на твою судьбу, на судьбы близких или даже малознакомых людей, ведь сколько раз в жизни нам приходит в голову мысль в тех или иных обстоятельствах: надо же, кто бы мог подумать, был совсем никем, а вот смотри-ка, вознёсся, а на другого делали такие ставки, предполагали, что он взлетит чрезвычайно высоко, а у него почему-то не заладилось…

Эти переживания кажутся мне очень важными, и они меня всегда занимали: хотелось разгадать секрет, по какой причине у одного человека жизнь не складывается, а у другого наоборот. Я думаю, что об этом задумываются все, но не всегда доводят размышления до оформившихся выводов.

По отдельности первая и вторая серии фильма намного слабее соединённых вместе. Только в столкновении они дают искру: ты подумай, как у неё (у него, у них) всё сложилось! Всем хочется понять, от чего зависит судьба: в какой степени она во власти высших сил, в какой мере складывается под влиянием внешних условий, или всё дело в характере, силе воли? Думаю, что именно этот вопрос, которым я всегда задавался, в конце концов и заставил меня обратить внимание на историю Кати Тихомировой. Думаю, что во многом по этой же причине зрители увидели в фильме – страшно произнести – энциклопедию русской жизни. Люди узнали характеры, типажи, ситуации, которые они сами переживали.

Я взялся за доработку сценария. Благо в Советском Союзе были созданы все условия для подобного рода деятельности: можно было уехать в какой-нибудь Дом творчества и с головой погрузиться в процесс. Стоило это совсем недорого, имелись варианты: например, в подмосковном Болшево – там любил жить Юлий Яковлевич Райзман; в Пицунде с великолепнейшим пляжем, куда обязательно в бархатный сезон приезжал Сергей Аполлинариевич Герасимов; а можно было найти уединение и совсем поблизости от Москвы – в Матвеевском, рядом с дачей Сталина. Для кинематографистов были созданы, можно сказать, тепличные условия, да ещё и развлекали, привозили из Госфильмофонда картины, которые в обычных кинотеатрах не показывались, – так, именно в Доме творчества я посмотрел, например, «Крёстного отца». Да и вообще атмосфера сопутствовала вдохновению: вокруг коллеги, есть с кем пообщаться, все трудятся, что само по себе дисциплинирует. По вечерам собирались у кого-нибудь в комнате, разговаривали, спорили, пели под гитару, разумеется, выпивали, но утром после завтрака постояльцы Дома творчества расходились по своим номерам работать.

Это был первый опыт, когда я переделывал сценарий в расчёте на собственное режиссёрское видение. Долгое время мне казалось, что ничего не выходит, что я не пишу, а вымучиваю. Но постепенно история начинала складываться, появились новые сюжетные линии, интересные эпизоды, мало-помалу сценарий приобретал важнейший признак, без которого невозможно рассчитывать на успех, – возникало ощущение, что записанное на бумаге хочется снимать. Это очень важный момент, когда тебя вдохновляет драматургия, когда каждый эпизод, каждый поворот сюжета рождает желание воплотить, зафиксировать на плёнке.

Работая над «Москвой…», я осознал, что пока у меня нет доработанного сценария, мне трудно даже размышлять о картине, не то что её создавать: мысль то и дело сбивается, потому что в каких-то моментах не додумано, где-то не замотивировано.

Конечно, если бы мне достался какой-нибудь из сценариев Дунского и Фрида, скажем, «Служили два товарища» или «Жили-были старик со старухой», я бы особо не зацикливался: там нечего добавлять, эти сценарии совершенны. Но я имел дело, по сути, с эскизом будущего сценария. И в большинстве случаев режиссёрам приходится работать именно с такого рода материалом, требующим последующей рихтовки.

Работал я довольно долго, одного заезда в Дом творчества мне не хватило, и поставив, наконец, точку, повёз показывать Черныху результат. На моё счастье, и это было очередным чудом, он не стал выделываться, сказал: «Ну что ж, давай, попробуй…» В материальном плане ему было выгодно, чтоб сценарий запустили. Так сложились звёзды, что конкурента на постановку у меня не возникло, хотя доводилось слышать легенды о множестве желающих сделать кино по Валиному сценарию и даже назывались какие-то знаменитые фамилии.

Ещё я сказал Черныху:

– Понимаешь, я много чего переделал, много сил вложил в сценарий… Могу я претендовать на какую-то часть гонорара?..

– Ну не знаю… Может, тысячу рублей я тебе дам из постановочных…

Потиражные платили, когда картина выходила в прокат, в зависимости от того, какая у фильма категория, сколько копий напечатано. При хорошем стечении обстоятельств можно было дополнительно получить чуть ли не до двухсот процентов от суммы, причитающейся в качестве гонорара – очень приличные деньги, часть из которых, я полагал, должны достаться мне, если рассудить по справедливости.

Когда я переделывал сценарий, он уже стоял в плане Второго творческого объединения, руководил которым замечательный Лев Оскарович Арнштам, добрейшей души человек, покровительствующий молодым режиссёрам и особенно, помнится, Сергею Соловьёву. Лев Оскарович сделал как режиссёр несколько хороших фильмов, например «Подруги» с Зоей Фёдоровой и Яниной Жеймо, во время войны снял фильм о Зое Космодемьянской – «Зоя». А начинал Арнштам свою жизнь в искусстве музыкантом у Мейерхольда, обладавшего волшебным даром притягивать к себе таланты; ещё один пианист, игравший в мейерхольдовском театре, стал со временем выдающимся советским сценаристом – речь о Евгении Габриловиче, авторе многих прекрасных картин: от «Коммуниста» до «Начала».

В мемуарах Льва Оскаровича есть хороший эпизод, как он в 1935 году, после премьеры фильма «Подруги», замечает в фойе кинотеатра Мейерхольда, пробивается сквозь толпу, чтобы подойти, засвидетельствовать почтение и услышать оценку мэтра. Приблизившись, видит, что тот стоит весь в слезах. Заметив Арнштама, Всеволод Эмильевич восклицает: «Какая гадость!..»

Вообще, резкие оценки выдающихся творцов в адрес коллег не являются редкостью; помню, я с удивлением где-то прочитал, каким образом отнеслись Эйзенштейн и тот же Мейерхольд к спектаклю «Принцесса Турандот», казалось бы, ничего, кроме восторга, не способного вызвать, однако же знаменитые реформаторы описывали творение Вахтангова едва ли не с помощью эпитета «пакостный».

Приступая к постановочному периоду, я понимал, что сценарий не умещается в одну серию, и начал обсуждать эту проблему с руководством «Мосфильма», на что мне было сказано: у нас плановая система, изменить хронометраж картины на данном этапе невозможно, даже если снимать две серии, не увеличивая смету расходов. Но я продолжал настаивать, и мне посоветовали обратиться в Госкино, куда я и направился. Борис Владимирович Павлёнок был категоричен:

– Даже не думай!

– Но что делать, если не умещается?

– Ищи возможности – сокращай…

Я честно попытался сократить, но ничего не получалось, а потому продолжил ходить к Павлёнку, и в какой-то раз он сдался: «Ладно, делай две серии…»

Это было очередным чудом, ведь я не являлся представителем какого-либо клана, за мной не стоял никто из сильных мира сего, ну, разве что я обладал репутацией актёра, сыгравшего положительных героев-современников. Мне кажется, подспудно это обстоятельство благотворно влияло на киноначальников.

Смету фильма увеличили с трёхсот пятидесяти тысяч рублей до пятисот пятидесяти, на что я даже и не рассчитывал. Впрочем, по тем временам это был средний бюджет. Я не знал тогда, что можно ходить по кабинетам и выторговывать себе дополнительные средства, чем не без успеха занимались многие режиссёры, увеличивая стандартную смету чуть ли не в три раза.

Картина увеличилась до двух серий, и соответственно выросли гонорары. В этой связи у меня состоялся разговор с Черныхом, я попытался растолковать, что теперь он получит свои восемь тысяч полностью, но будет правильно, если деньги, которые полагаются сверх этой суммы – за вторую серию, – достанутся мне. В сравнении с восемью тысячами я претендовал на гораздо меньший гонорар – две четыреста. «Да, это резонно», – согласился Черных.

Спустя некоторое время мы пришли на студию оформлять договор, и там, прежде чем дать нам бумаги на подпись, спрашивают: «Ну, вы договорились? Меньшову тридцать процентов?» Тут Валя говорит: «Я против… Он столько не заработал…» И начинает развивать мысль, причём в каких-то удивительно обидных, унизительных выражениях. У него вообще была резкая манера, я так думаю, от зажима, оттого, что ему приходилось оправдывать образ брутального мужика, который он сам для себя придумал, совершенно ему на самом деле не соответствуя.