Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 61)

Ассистентом по реквизиту ко мне прикрепили Володю Кучинского, с репутацией очень толкового профессионала, но первым делом он пришёл ко мне и со всей определённостью заявил:

– Я не буду с вами работать.

– Почему? – искренне недоумевая, поинтересовался я.

– Ну, не хочу и всё, мне с вами неинтересно.

– Но подождите, вас ведь назначил производственный отдел? Надо идти с ними договариваться… Не хотите со мной работать, пожалуйста – уходите, я не против…

Кучинский пошёл открепляться, но ему отказали, и он был вынужден, преодолевая отвращение, приступить к исполнению обязанностей, правда, со временем отношения наладились, и впоследствии Володя стал моим близким другом. Работая со мной на нескольких картинах, он внимательно следил за процессом, ходил по пятам, сканировал, набирался опыта и в 90-е даже стал режиссёром-постановщиком, его фильм «Любовь с привилегиями» довольно часто повторяют и сейчас по телевидению.

Мне и в голову не могло прийти, что покуда я занят проблемами подготовительного периода, мой прославленный директор сидит в своём кабинете и вдохновенно интригует: строчит докладные в генеральную дирекцию, дескать, я не тем занимаюсь, не так организовываю процесс; и меня, естественно, вызывают на ковёр, требуют отчёта, а я понять не могу, чем они недовольны – и начальство киностудии, и собственный директор картины; и только гораздо позже до меня дошло, что я проявил недостаточно уважения к мэтру-директору.

Но кроме неурядиц на киностудии серьёзные сложности возникли с Госкино. «Мосфильм» меня запустить решился, а в высшей инстанции – сомнения; Павлёнок потребовал переделок по сценарию и закрыл картину, на что мой директор отреагировал с ретивой радостью – в один из дней приезжаю на студию, а он уже раздаёт группе открепительные талоны. Мне пришлось его буквально за руки хватать, подождите, мол, я ещё поборюсь за картину.

Я начал бегать по начальникам: то к директору «Мосфильма» Николаю Трофимовичу Сизову, то в Госкино к Борису Владимировичу Павлёнку, который в одну из встреч, видимо, утомившись от моей настойчивости, решил поговорить доверительно с молодым режиссёром и, выпроводив всех из кабинета, сказал:

– Ну что вы вцепились в этот сценарий? Не надо вам с этими евреями связываться. Они ведь вас продадут за рубль за двадцать. Подождите немножко, мы подберем вам хороший материал, успеете ещё снять отличное кино…

Надо сказать, что слова Павлёнка произвели на меня ошеломляющее впечатление. Я вышел из кабинета, возле которого меня ждали Лунгин и ещё кто-то из группы; все кинулись ко мне с расспросами, а я отвечаю, ещё не успев толком переварить идею руководства: «Да ну, херню какую-то говорит, удивляется, зачем я с евреями связался…»

И я продолжил попытки спасти фильм: доказывал, обращался к начальству, через пару дней снова пришёл с коллегами к Павлёнку; он говорит: «Ну ладно, если так настаиваете, снимайте…»

Мы уже стали выходить из кабинета, и тут Борис Владимирович попросил меня задержаться. Когда остались вдвоём, он сказал: «Володя, я же предупреждал… Они же сдали вас через десять минут после нашего прошлого разговора… Зачем вы это сделали?»

Думаю, я успел и побелеть, и покраснеть, а потом выдавил: «Простите, больше это не повторится». И действительно урок оказался поучительным. Возле кабинета Павлёнка меня снова ожидал Лунгин, который стал допытываться: «Ну что, что он сказал?» Я ответил холодно: «Он сказал, что я слишком много треплюсь».

Из Госкино я уехал на «Мосфильм» и провёл на киностудии весь день. Периодически, выходя из своего кабинета, я замечал в конце длинного мосфильмовсого коридора Лунгина. Освободился я, как всегда, поздно, иду, наконец, к выходу, ко мне бросается Лунгин и прямо трясётся весь: «Володя, это не моя вина, я знаю, кто это сделал, простите…» Я сказал: «Да ладно, чего уж там…»

С искренним удивлением отношусь к коллегам, которые, только начав работу над картиной, делают многообещающие заявления, подробно рассказывают о сути замысла, анонсируют, каким будет фильм. Конечно, в значительной степени это связано с рекламой кино: сегодня продюсеры заставляют режиссёров обнадёживать публику, принимать участие в продвижении фильма, и, хотя курочка покуда в гнезде, а яичко ещё глубже, они уже бегут со сковородками жарить яичницу.

Такая практика не только противоречит моим представлениям о приличиях, но кажется неверной ещё и потому, что, начиная картину, я могу даже не знать её финала, я даже не очень уверен, что она вообще будет снята. Какие могут быть анонсы, какие авансы – впереди столько препятствий, которые ещё совершенно неизвестно, получится ли преодолеть.

«Розыгрыш» делался мной с не очень сильной командой, хотя вообще «Мосфильм» – мощная фирма, службы там работали по высокому классу, но начинающего режиссёра обеспечивали по остаточному принципу и прихоти его удовлетворять не спешили. Я хотел, например, взять себе оператором Лёшу Родионова, с которым снимал фильм к юбилею ВГИКа, но мне дали другого. Та же история с художником по костюмам, звукооператором, другими специалистами. Слава богу, за постановщиком хотя бы оставался выбор актёров, а ведь сегодня режиссёр такой привилегии не имеет – ему артистов продюсер подбирает, зачастую руководствуясь критерием «медийности», а порой и совсем уж малопонятными соображениями. Для современного режиссёра это, пожалуй, главное ограничение – не только унизительное, но и попросту мешающее решать профессиональные творческие задачи.

Следишь за тем, как сегодня устроен кинопроцесс, и понимаешь: из американского кино мы почерпнули самое вредное и необязательное, без критического осмысления, хотя многие их традиции действительно достойны подражания. Система вывернута у нас наизнанку, потому что, как правило, наш так называемый продюсер не вкладывает ни копейки своих денег, он – доставала, распорядитель чужих финансов, но гонора и самомнения у него столько, как будто он собственным трудом заработал миллионы и снял в Голливуде с десяток фильмов. Продюсеры у нас набрали такую силу, так заматерели, что молодым ребятам в кино уже не пробиться. Я вижу, в каком унизительном положении находятся режиссёры, как они вынуждены пресмыкаться перед продюсерами, но ведь делать нечего: для режиссёра это единственный хлеб, ему семью кормить надо.

27

О том, как пригодилась заветная тетрадь, о неожиданном внимании народной артистки СССР, пробах, ставших легендой, вкусных обедах Зиновия Гердта и формальных приёмах в кинематографе

Снимая свою первую картину, я выбирал артистов самостоятельно, а редкие несовпадения с мнением руководства по той или иной кандидатуре не могли повлиять значительно на конечный результат. Сейчас, когда по телевизору попадается «Розыгрыш», смотрю и думаю, что нам удалось собрать хорошую актёрскую команду – интересных симпатичных мальчиков и девочек. Превосходно проявили себя Наташа Вавилова, Дуся Германова, но главная удача, безусловно, Дима Харатьян, который сыграл блестяще, а ведь парень был без опыта, пришёл с улицы, и вообще-то я сомневался, надо ли брать его на роль Грушко. Он мне понравился сразу, но казалось, что типажно больше подходит другой мальчик. По своей неопытности я ещё не знал, что умствования в этом процессе не очень уместны, а сомнения одолевают ровно до того момента, как начал вплотную работать с артистом. Через пару съёмочных дней ты уже представить не можешь, что недавно сомневался, потому что уже полностью сжился, сроднился с исполнителем. Сближению с юными актёрами способствовало и то, что я проводил с ними кучу времени, работал, как говорится, играющим тренером, каждому показывал роль от начала до конца, мы даже делали своеобразные «радиоспектакли», мне было очень важно, чтобы реплики воспринимались органично на слух, и ребята играли сцену, а я слушал магнитофонную запись, и только когда всё оказывалось точным по интонации, пускал их на съёмочную площадку.

Ещё мне нужно было подобрать актрису на роль классной руководительницы, и в этом вопросе мне, наконец, пригодилась заветная тетрадка – символ моей самонадеянности, где я ещё студентом Школы-студии МХАТ на полном серьёзе каталогизировал артистов, с которыми хотел бы поработать. В списках была отмечена актриса МХАТа Ханаева, и я решил пригласить Евгению Никандровну на главную роль математички. Она была в числе первых выпускников Школы-студии МХАТ 1947 года, а когда я взял её в «Розыгрыш», ей было 55. Принимая решение, я не помнил её незначительных ролей в кино, в том числе в «Монологе», где она сыграла эпизодическую роль, густо окрашенную немецким акцентом. Я ориентировался на запись в тетрадке и воспоминания о мхатовском спектакле «Мещане», который посмотрел в 1965 году – это был дипломный спектакль их курса, 1947 года. В Художественном театре Ханаева вниманием режиссёров избалована не была и, когда пришла по моей просьбе на «Мосфильм», то сразу же, смущаясь, спросила, не перепутал ли я её с кем-нибудь, напомнив, что значительных работ в кино у неё нет. Я сказал: «Нет, не перепутал», а сам приглядывался, прислушивался и понимал, что артистка ну просто в десятку, что Ханаева с её лицом и манерой – идеальный образ учительницы. Я был просто счастлив своей находкой, но тут случилось непредвиденное. Мне предложили вместо Ханаевой другую актрису, по-настоящему знаменитую. Это было, несомненно, формой давления на начинающего режиссёра, однако у обратившихся ко мне кинофункционеров имелись вполне резонные мотивы. Дело в том, что у «Мосфильма» была Студия киноактёра, где числились в штате и получали зарплату множество артистов, а потому вполне логично привлекать к работе именно их, а не кого-то со стороны. Правда, такая логика нередко вступала в противоречие со взглядами постановщиков, да и, как правило, сами артисты Студии то и дело позволяли себе встать в позу и отказаться от роли. С такой ситуацией я сталкивался неоднократно, предлагая кому-то из штатников работу, а они в ответ оскорблялись, дескать, я не тем тоном обращаюсь, не те роли предлагаю, без соблюдения церемоний.