Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 39)
– Здравствуйте, Михаил Ильич, это Вера.
– А, Верочка, здравствуйте. Ну что, Володя приехал?
– Да, приехал.
– Давайте-ка приходите ко мне прямо сейчас.
Боже! Надо скорее собираться, бежать на Большую Полянку!
И вот мы уже сидим у Ромма в кабинете, и Михаил Ильич говорит: «Мне понравилась ваша работа, вы интересный человек, биография у вас содержательная. Я беру вас к себе сразу на второй курс. Давайте оформляйтесь, и будем работать…»
Я помню, мы вышли из подъезда и просто полетели от счастья по весенним улицам нашей любимой Москвы. Чудо! Случилось чудо! Очередное чудо из тех удивительных чудес, которые сопутствовали нашей жизни, впрочем, как и сопровождали её невероятные трудности, кажущиеся порой непреодолимыми.
19
О нелегальном положении, незавидной судьбе аспиранта, научной полемике с Роммом и первых шагах на диссидентском поприще
Счастливый я вернулся в Ставрополь, подал заявление об увольнении, получил расчёт, приехал в Москву и стал ждать начала занятий, однако с моим устройством во ВГИК возникли проблемы: я не мог дозвониться до Ромма, к телефону подходили неизвестные люди и сообщали, что Михаил Ильич болен. Пауза затягивалась, а деньги, полученные в театре при расчёте, заканчивались. Эйфория от того, что Ромм меня берёт к себе, дополнилась размышлениями о сугубо практических вещах: как жить дальше, ведь в институте стипендия тридцать рублей, у Веры зарплата шестьдесят пять; ей, конечно, из дома ещё дополнительно присылают, но я-то уже привык к более-менее свободному в материальном плане существованию: мог себе позволить с актёрской зарплаты и приработков летать в Москву к жене, а тут мне предстояло снова вернуться к студенческой нищете, хотя, разумеется, в сравнении с перспективами оказаться в учениках Ромма бытовые неурядицы казались мелочью.
В сентябре Михаил Ильич во ВГИКе не появился, хотя оповестил обо мне своих ассистентов, и я стал ходить на занятия просто так, не имея никакого официального статуса. Это был уже второй курс, и как меня оформлять, никто не знал. Ситуация неординарная, и педагоги курса, Ирина Александровна Жигалко и Евгений Николаевич Фосс, решить без Ромма эту проблему не могли при всём желании. Какое-то время у меня даже с проходом на территорию ВГИКа возникли трудности, и, хотя этот момент как-то уладили, я по-прежнему оставался на нелегальном положении.
С запозданием я узнал, что летом у Ромма случился инфаркт, потому-то я и не мог никак с ним связаться. И вот, наконец, ближе к новому году Михаил Ильич появился во ВГИКе, я обрадовался, что сейчас проблемы с оформлением решатся, хожу как ни в чём не бывало на занятия, и тут Михаил Ильич сообщает: «Ты понимаешь, какая штука: они категорически не хотят брать тебя сразу на второй курс…»
Оказалось, не так давно произошла неприятная история, которая даже в газеты попала – о кумовстве во ВГИКе. О том, чтобы взять человека сразу на второй курс против всех правил, не могло быть и речи. Даже Ромм с его авторитетом ничего не мог поделать и, кажется, сам был обескуражен. Обо мне и говорить нечего, я просто оказался в капкане: без работы, без официального оформления в институте и, соответственно, без денег, хотя бы каких-то мизерных на уровне стипендии.
И тут кто-то посоветовал Михаилу Ильичу другой путь – взять меня в аспирантуру, там как раз было место. Он предложил мне этот вариант, и я, не особо вникая в детали, согласился и начал готовить вступительную работу, так называемый кандидатский минимум.
Работу я задумал полемическую: затеял спор с той самой статьёй Михаила Ильича «Поглядим на дорогу», где он доказывал неизбежную смерть театра по мере нашего приближения к коммунизму. Я утверждал, что у Ромма неверное понимание будущего, что есть вещи, которые кино никогда не сможет освоить, тем более что театр уже выходит из кризиса, в котором находился в конце 50-х. Возможно, наш реалистический мхатовский театр действительно перестал быть конкурентоспособен, проигрывает кинематографу, но ведь театральное искусство стало осваивать новые формы, возникла, например, условность спектакля в единой декорации. Ефремов, Эфрос, а особенно Любимов – каждый по-своему доказывали своими работами жизнеспособность театрального искусства, а ведь ещё существует и заграничный опыт.
Я помню, какое удивление вызвала новость, что Любимов ставит спектакль по книге Васильева «А зори здесь тихие». Мы не понимали, как можно показать на театральной сцене события, которые происходят в карельских лесах. Но когда из досок возник кузов грузовика с номером «ИХ 16–06», сердце замерло. А потом эти доски стали превращаться то в дорогу, то в деревья… Это был настоящий праздник театра, который придумали режиссёр Любимов и гениальный театральный художник Давид Боровский. С какой изобретательностью, вдохновением, вкусом работали они с формой! Или ещё пример содружества Любимова и Боровского – спектакль «Час пик» по повести Ежи Ставиньского. Там главный герой узнаёт, что у него рак, наступает перелом в жизни, он всё время думает о болезни, и вот сцена в ресторане. Официант складывает на стол использованную посуду, она накапливается, и тут – о чудо – тарелки, чашки, рюмки накрывают сверху скатертью и возникает силуэт лежащего на столе покойника. И это не просто фокус ради фокуса, это – образ. Блестящее красивое решение!.. Яркие решения были и в спектакле «Мать». Его сейчас редко вспоминают как достижение Юрия Петровича. Горький не вписывается в идеологическую догму о режиссёре, борющемся с тоталитарным коммунистическим режимом. Там прекрасно играли Ваня Бортник и Зина Славина – это была её вторая вершина после «Доброго человека из Сезуана». Так вот, в постановке была интересная находка: на сцене находился строй солдат, который выполнял роль своеобразного занавеса. Когда требовалось, строй передвигался по сцене, и это позволяло эффектно переходить от картины к картине.
Такие находки – не для кино, но они органичны в театре, они позволяют театру оставаться искусством, интересным современному зрителю. Зритель ценит поиски формы, уважает творца, который идёт сложным, неформальным путём, понимает, что режиссёр для него, зрителя, старается.
И вот я стал полемизировать с Роммом, а мне в деканате говорили: «Вы с ума сошли! Спорить с Михаилом Ильичом?..» Но это у меня, видимо, в крови – страсть к несанкционированному, тяга к превышению полномочий, потребность в преодолении границ дозволенного.
Михаила Ильича нисколько не смутило моё своевольничанье, он одобрил работу, и я стал аспирантом.
Аспирантура на девяносто девять процентов состояла из киноведов. Это вообще их хлеб – теоретические исследования кинематографа. Ромм создал прецедент, отобрал у соседнего факультета место для своего ставленника. В тот момент я ещё не понимал, во что ввязываюсь, а может, и не хотел понимать – попросту гнал от себя мрачные мысли, надеясь, что всё обернётся наилучшим образом: статус аспиранта останется формальностью, а на самом деле я смогу овладевать профессией, как и все остальные студенты режиссёрского отделения. Однако в какой-то момент стало ясно, что дела мои плохи. Проблема состояла в том, что для студентов-режиссёров выделялись очень серьёзные средства на съёмку учебных работ. Разумеется, никаких денег на теоретика-аспиранта выделять никто не собирался, а значит, я был лишён главного, ради чего пришёл во ВГИК, – возможности снимать. Это ведь не сегодняшняя ситуация, когда видеокамера стала обыденностью. До конца 80-х подобной роскоши не было – всё снималось на киноплёнку, с сопутствующими этой технологии процессами, сложным оборудованием, а значит, и материальными затратами.
Так началась моя мука мученическая, которая продолжалась в течение трёх лет. Я был первый и последний аспирант в истории ВГИКа, который добивался возможности стать студентом. Вокруг начинающие режиссёры снимали свои учебные фильмы, а я с чёрной завистью наблюдал за этим со стороны.
Курс, на котором я оказался, по именам был не самым значительным. Так получилось, что набирал на него не сам Михаил Ильич, а другие мастера ВГИКа: Таланкин, Хуциев, Элем Климов. Не знаю уж, почему им не удалось проявить прозорливости в отношении абитуриентов. Сам Ромм добавил к составу курса всего двух человек, зато ставших впоследствии оскаровскими лауреатами – меня и Никиту Михалкова.
По сути, предназначение педагога в этом и состоит – угадать талант. И, безусловно, существует своеобразный дар, особое зрение, позволяющее на ранней стадии (порой без каких-либо убедительных оснований) увидеть в молодом человеке задатки значительной творческой личности. Но ещё педагогу нужно быть везучим, и Ромм был из таких – он мне в этом признавался.
Когда я сам стал преподавать во ВГИКе, смог убедиться, насколько это трудное дело – отобрать одарённых людей. Главное – отобрать. Потом они уже без особой посторонней помощи друг об друга обтёсываются, постепенно выявляются отстающие, определяются середнячки, вылупляются лидеры.
Оказавшись аспирантом, я должен был всё время писать отчётные работы, что стало для меня настоящей пыткой. Я возненавидел эту имитационную, по сути, деятельность, которая к тому же требовала значительных усилий и времени. Никакого ощущения, что я занимаюсь важным делом, не возникало, мои изыскания нельзя было назвать ничем, кроме как лженаукой. Если в киноведении ещё существуют какие-то направления, связанные, например, с историей кино, которые можно с натяжкой назвать вкладом в культуру, то в режиссуре исследование процесса творчества превращалось в натужное наукообразное умствование.