Владимир Меньшов – Судьба протягивает руку (страница 34)

Василий Осипович Топорков, много лет проработавший в театре Корша, рассказывал старинную актёрскую байку. Один из артистов приходил в театр с собакой, которая давно привыкла к театральной жизни и мирно спала в кулисах, пока шла репетиция. А был у них в театре актёр Николай Радин. Так вот на его репликах собака неизменно просыпалась, поднимала голову, полагая, что репетиция окончена. Опытная собака отличала повседневную речь от театральной подачи. Но Радин был настолько органичен на сцене, что вводил псину в заблуждение. Это был высший пилотаж – апофеоз органичности.

Тогда звучало истинным комплиментом: «Он очень органичен!» Сегодня это качество воспринимается по-другому: телевидение стало доступнее, современный человек сталкивается с этим зрелищем гораздо чаще, кино хоть целый день смотри, а не так, как раньше – раз в неделю в кинотеатре. Нынешних детей даже не приходится учить органике. Раньше снимать ребёнка – целая история, сейчас дети приходят готовые, сами понимают, что от них требуется…

Конечно, Вера сумела найти в себе органичность, но у неё было и другое важнейшее достоинство – внутренний аристократизм, она могла играть дам высшего света, быть убедительной в амплуа с условным названием «западная героиня», где нужны были порода, лоск и блеск.

А ещё мы часто ссорились. Сейчас вспоминать даже неловко все эти глупости из жизни молодожёнов, когда вспыхиваешь на пустом месте, причём вспыхиваю я, она-то себя держать в руках умеет. Мы могли по три ночи спать в постели, повернувшись друг к другу спинами и, не перемолвившись ни словом, ехать молча утром в Студию или даже в разное время выходить из дома, встречаться там, молчать, потом как бы невзначай брошенными словами, робкими прикосновениями прекращать ссору, мириться, жадно бросаться друг к другу. Обычный, в общем-то, образ жизни молодожёнов. Мы этой жизнью были поглощены полностью, и очень долгое время наши отношения были единственным, что воспринималось всерьёз.

Моё счастье, что Вера занимала меня больше остального, и я не мог впасть в отчаяние от своего положения предпоследнего студента на курсе. Влюблённость и молодость – универсальные средства от уныния. Жизнь полна впечатлений, на какие-то повседневные неурядицы смотришь сквозь пальцы, хотя, конечно, денег не хватало и хотелось, например, одеться поприличнее. Помню, мама передала Вере небольшие деньги на шубу, и она ходила по комиссионкам, никак не могла найти что-то подходящее за имеющиеся незначительные средства. Вера и меня старалась приодеть, при ней я стал выглядеть приличнее, а то ведь одни штаны, один пиджак на все случаи жизни.

Времена, когда мы снимали квартиру в Черёмушках, я лучше запомнил в зимнем антураже, хотя мы застали там и остальные сезоны. В моей памяти ощущение этого периода жизни почему-то прочно связано с конкретным временем года, видимо, так романтичнее, возвращаясь домой по заснеженным улицам, закидывать голову, смотреть вверх на пятый этаж с надеждой, что в нашем окне горит свет, а значит, Вера уже дома, и ты летишь по лестнице с абсолютно чистым, беспримесным, всепоглощающим чувством простого человеческого счастья.

На четвёртом курсе нам дали общежитие в двух шагах от Школы-студии МХАТ в Дмитровском переулке. Общий тамбур на две комнаты, в одной – мы с Верой, в другой – Андрей Мягков с Асей Вознесенской. А это уже вообще идеальные условия – экономия сорок рублей в месяц, и я, помню, стал иногда покупать книги, начала постепенно собираться библиотека. А ещё мы могли позволить себе раз в год сходить в ресторан, у нас даже сложилась традиция, своё место – «Узбекистан» на Неглинной, и тоже чаще всего зимой, в день рождения Веры. На девять рублей можно было заказать пир: манты, лагман, шашлык и бутылку красного креплёного вина. Даже ещё рубль на чай оставался. Это было незабываемо: мы объедались и счастливые, чуть подшофе выходили на улицу и брели к себе в общежитие.

В это время частым гостем был у нас Гена Ялович, молодой преподаватель Школы-студии МХАТ, который ассистировал Василию Осиповичу Топоркову в постановке водевиля на нашем курсе. Гена был всего на год старше меня, мы подружились, подолгу вели разговоры обо всём на свете, хотя, думаю, что приходил он к нам не столько ради роскоши человеческого общения, а потому что симпатизировал моей жене.

Именно благодаря Яловичу нам посчастливилось познакомиться с Высоцким: Гена учился с ним на одном курсе. Имя Высоцкого студентам было известно, но скорее в качестве одной из призрачных легенд Школы-студии МХАТ, ведь ещё неизвестны его песни, не сыграны большие роли.

И вот однажды Ялович привёл нас с Верой в свою компанию, где собирались его сокурсники, ставшие к тому времени актёрами московских театров, а многие даже успели сняться в кино. Все молодые, красивые, талантливые, остроумные. Собралась компания у Жоры Епифанцева, он увлекался живописью и два раза в год устраивал отчётную выставку в своей небольшой квартирке на Каретном ряду.

Я смотрел на своих старших коллег как на небожителей, прислушивался к разговорам: одни делились впечатлениями о съёмках, другие вспоминали репетиции в знаменитых театрах. Кто-то между делом поинтересовался: а где Володя? И в ответ услышал: в ванной – отмокает… Однокурсники опускали глаза, когда речь заходила о Высоцком. В отличие от большинства присутствующих его карьера провалилась – в спектакле «Аленький цветочек» театра Пушкина он исполнял роль Лешего. Кто-то вспомнил, как Володя явился на какую-то съёмку пьяным и его выгнали со скандалом, в общем, беда с Володей…

И вот через некоторое время Высоцкий, отмокший в ванной, появился за столом – злой, трезвый, глаза колючие. Он взял гитару, попробовал начать, но тут кто-то заговорил слишком громко, за что и был испепелён взглядом. А когда воцарилась тишина, Высоцкий запел, и все его успешные, состоявшиеся однокурсники как-то сразу померкли, ушли на второй план. Высоцкий спел всего пару песен, самых первых, по сути, ученических, но подействовали они на меня совершенно оглушающе, и поразила меня даже не актёрская манера, мощная подача, а уникальное, своеобразное чувство юмора. В компании однокурсников уже знали эти его несколько песен и подпевали: «Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном!»

Несколько раз после этой встречи я предлагал Гене Яловичу организовать, как сейчас бы выразились, батл между Высоцким и Фредом Соляновым, восторженным почитателем которого я был в то время. Фред, сочинявший весьма симпатичные песни, был моим приятелем, и мне казалось, что нужно обязательно их с Высоцким познакомить, что вообще всех талантливых бардов Советского Союза должна связать крепкая дружба.

И вот однажды Ялович сообщил, что приведёт к нам Высоцкого, и от этого известия у Солянова затряслись коленки. Правда, к нам в общежитие Гена привёл не только Высоцкого, но и половину своего курса, так что проводить концерт в нашей комнатёнке не было никакой возможности. Тогда Ялович предложил сменить дислокацию, и вся компания отправилась в его вместительную коммуналку на улице Горького, где Фред Солянов и Высоцкий пели по очереди, не выказывая, впрочем, никакого желания бороться за первенство. Володя даже проявил в финале великодушие и похвалил Фреда, дескать, его песни лучше.

У Высоцкого к тому времени образовался более обширный репертуар. Я слушал его жадно, судорожно стараясь запомнить слова песен. Высоцкий был остроумен, обаятелен, широк, щедр, он просто не мог не вызывать всеобщего восхищения. Он пел, сам получая от этого удовольствие, он пел, то и дело поглядывая на Веру. И, когда глубокой ночью мы расходились по домам и шли по улице Горького, Высоцкий продолжил представление, но уже в другом, цирковом жанре: он ходил на руках, делал эффектное акробатическое колесо, настойчиво стараясь попасть при этом в Верино поле зрения.

Мне удалось запомнить слова нескольких песен Высоцкого, и я пытался их спеть в компании, когда представлялся случай. Удивительно, но успеха они не имели, в отличие, скажем, от песен Галича. Высоцкий по-настоящему влюбил в себя публику после фильма «Вертикаль», хотя, на мой вкус, этот романтический туристический цикл не самая интересная часть его творчества.

Ещё раз мы пересеклись с Высоцким, когда пришли в гости к его однокурсникам, артистам театра Пушкина Вале Бурову и Лене Ситко. Это был 1965 год, Высоцкий уже актёр Театра на Таганке, играет в «Добром человеке из Сезуана», снялся в десятке фильмов, пусть и не самых заметных. Когда уходили, я оказался в прихожей раньше Веры, через какие-то секунды она появилась, сообщив со смехом, что пока я отсутствовал, Володя успел признаться ей в любви. Вере было не впервой оказываться в подобной ситуации, и она в очередной раз достойно из неё вышла, а Высоцкий, следуя путём своих предшественников, полетел фанерой над Парижем.

Ещё одна встреча с Высоцким: мы пришли к нему в гримёрку после «Гамлета», хотя знакомство наше было шапочным – он, кажется, меня вообще не запомнил. И последняя встреча произошла зимой 1980 года. У нас производственный процесс, мы поглощены фильмом «Москва слезам не верит» и где-то в коридорах «Мосфильма» сталкиваемся с Высоцким. Он был мрачен, трезв, выглядел не очень. Помню, он подсел к Вере, которую гримировали к съёмке, и что-то очень долго ей говорил, как показалось со стороны – откровенничал. Когда я позже спросил у Веры, о чём шла речь, она не смогла вспомнить детали разговора – так, о жизни, о том, о сём.