Владимир Медведев – Ловушка для сверчков (страница 5)

Рыжая молодка захлопала в ладоши:

– Браво!

– Кощунство, – пробурчал Тюфяков, не найдя иных возражений.

– Не пойму, зачем надо все переиначивать, если и так хорошо, – с большим достоинством произнесла старушка, похожая как две капли воды на сильно постаревшую Кэтрин Хепберн.

– Если начнем Шекспира кромсать, что на очереди? – солидно осведомился старичок, напоминающий Вячеслава Тихонова в глубокой старости. – Так недолго и до Библии добраться.

– При Арсении Михайловиче мы и текст выучили… нелегко пришлось, но все-таки выучили… И репетировать начали, а вы опять с самого начала, – проговорила с едким укором старушка, напоминающая Лию Ахеджакову не первой молодости.

– Отнюдь, – возразил Юрганов. – Вы даже не заметите изменений. Любая пьеса, и «Отелло» в том числе, делится на акты и сцены, а в старину даже и на явления. Зачем, как вы думаете?

– Глупый вопрос! – громогласно заявил Тюфяков. – Это и ежу ясно: чтоб было удобней репетировать.

– Вот именно. Мы продолжим так же, как вы работали с Арсением Михайловичем. Тем более что текст вы уже знаете.

– Но вы сказали… – пролепетала старушка, похожая на Лию Ахеджакову.

– Просто переставим местами несколько эпизодов. И все. Вы даже не заметите изменений.

– Как не заметим?! А это? – строго вопросил Тюфяков. – То, что я убиваю Дездемону.

– Это делает вашу роль драматичнее и выигрышнее, – сказал Юрганов.

– Я на такое безобразие не пойду! – отрезал Тюфяков. – Меня знает публика, меня уважают прежние коллеги. Я не стану перед ними позориться.

– Начнем репетировать, а там, глядишь, все уладится, – уклонился от схватки Юрганов.

Тюфяков промолчал. Каждый из них подумал про себя: а там уж я тебя переломаю.

Начали репетировать. Студийцы, еще не постигнув основ и не имея надежды стать настоящими актерами, тем не менее уже заразились пороками, которыми инфицировано большинство театральных коллективов. Труппа распалась на две партии – на протестантов и последователей. Протестантов, противящихся всем требованиям Юрганова, возглавлял Олег Павлович Тюфяков. Партию последователей составляла только рыжая молодка, к которой, правда, время от времени присоединялась пышная особа, игравшая Брабанцио (большинство мужских ролей из-за недостатка в труппе мужчин играли женщины). Протестная борьба настолько увлекла студийцев, что вся их энергия тратилась на войну с рыжей последовательницей и на сопротивление любым требованиям режиссера.

Юрганов последовал простому правилу: хочешь подавить мятеж – обезвредь зачинщика. Оружием стали неточности в переводе Лозинского, который его предшественник избрал для постановки. Сравнив перевод с оригиналом, Юрганов обнаружил скрытые мины в двух репликах Яго. Обе Лозинский переиначил на свой лад, избегая, вероятно, «дословного перевода». Трагедия начинается с разговора Родриго и Яго. Отелло лишил Яго очередного звания, и Родриго обвиняет Яго, что тот знал об этом заранее. Яго дважды отрицает обвинение, употребляя при этом одно понятие, выраженное двумя глаголами. В буквальном переводе: «Коль мне когда-либо снилось такое, можешь меня презирать (abhor me)» и «Если это не так, презирай меня (despise me)». Презрение здесь ключевое понятие, ярко рисующее характер Яго. Лозинский ввел вместо него: «Я был бы дрянь», «Я был бы гнусен».

Юрганов перевел обе реплики заново, восстанавливая замысел Шекспира. Вот как это зазвучало:

Яго

Христова кровь, да ты меня не слышишь! Коль мне и впрямь приснилось что-либо такое, То можешь презирать меня.

Родриго

Ты говорил, его ты ненавидишь.

Яго

Воистину, а коли нет, то презирай меня…

Разумеется, мэтр встал на дыбы:

– Что за самодеятельность?! Есть превосходный перевод, зачем лезть со своим, топорным? Вы что же, задумали соревноваться с известным переводчиком?

– Всего лишь редакторская правка, – скромно сказал Юрганов. – Небольшая, но очень важная. Шекспир с самого начала подчеркивает болезненное самолюбие Яго. Стремясь переубедить Родриго, он клянется тем, что для него ужаснее всего. При этом собеседника он, разумеется, презирает…

Мэтр бросился в бой:

– Нонсенс! Яго не может сам предложить, чтобы его кто-то презирал. Вы плохо знаете английский язык.

– Возьмите оригинал и проверьте, – предложил Юрганов. – А мы сейчас займемся сценой третьей из первого акта. Дож и его советники обсуждают приближение к Криту турецкого флота.

Яго в этой сцене не занят, так что мэтр остался сидеть в зале, кипя от возмущения. На следующей репетиции Юрганов спросил его:

– Олег Павлович, проверили?

Мэтр счел ниже своего достоинства отрицать очевидное и буркнул:

– Не понимаю, как Шекспир мог такое написать. Язык не поворачивается произнести… Нелепо, нелогично… Я отказываюсь.

Именно на такую реакцию рассчитывал Юрганов. Тюфяков был самолюбивее любого из персонажей Шекспира. Оставалось лишь чуточку подтолкнуть его поближе к мине.

– Олег Павлович, на чьей вы стороне – автора или переводчика?

– На глупые подначки не отвечаю, – гордо заявил мэтр.

– Надеюсь, – сказал Юрганов кротко, – к будущей репетиции вы выучите эти несколько строк. Совсем несложно. Все остальное без изменений.

На следующую репетицию мэтр опоздал.

– Олег Павлович, вы как раз вовремя! – воскликнул Юрганов, когда тот появился в репетиционном зале. – Я решил прогнать первый акт от начала до конца. Так что поднимайтесь на сцену и начнем.

Мэтр поднялся, Родриго произнес свою первую реплику, Тюфяков молчал. Мина взорвалась. Раздраженное самолюбие в сочетании с возрастным ослаблением памяти – гремучая смесь.

– Не беда! – воскликнул коварный Юрганов. – Не можете вспомнить новый вариант, бог с ним. Оставим пока прежний, перевод Лозинского…

Яго молчал.

– Олег Павлович… – осторожно позвал Юрганов.

Яго покраснел от напряжения, но не произнес ни слова. Контуженный первой неудачей, он впал в подобие ступора.

– «Да слушайте же толком…» – громким шепотом подсказала рыжая молодка.

Яго огрызнулся, как пес, у которого отнимают кость:

– Гр-х-х-м! Я сам.

Однако продолжал молчать.

– Продолжаем, – скомандовал Юрганов. – Пока пропускаем этот момент. Родриго, переходите к следующей реплике.

– «Ты говорил, его ты ненавидишь», – продекламировал Родриго.

Яго молчал.

– Олег Павлович…

– Сейчас… сейчас вспомню… Ну что же это такое! Ведь знаю же, помню… вертится, на язык нейдет…

– Перерыв, – объявил Юрганов.

Мэтр был у него в руках. Оставалось лишь заякорить состояние ступора или, на худой конец, слегка наклонив голову вправо, попросить мэтра: «Не могу вспомнить, подскажите, пожалуйста». И потом было бы достаточно повторить фразу и жест, чтобы вогнать старика в оцепенение. Однако неожиданно для себя он испытал жалость к развенчанному кумиру. Нет, не жалость, пожалуй, но сочувствие. Юрганов хорошо представлял, как страшно сейчас Тюфякову. Его огромный некогда мир вдруг скукожился до размеров блиндажа, который приходится оборонять из последних сил, хуже того – обернулся землянкой, стены которой медленно сдвигаются, ползут одна навстречу другой, постепенно превращая укрытие в могилу. Помочь ему невозможно, добивать – жестоко и бессмысленно. Юрганов начал исподволь помогать. Старался создавать на сцене безопасные ситуации, где Тюфякова не клинило бы.

Да и у протестантов с падением кумира поостыл протестный пыл, студийцы увлеклись необычной задачей и даже стали гордиться, что участвуют в оригинальной современной постановке.

– В двадцать первом веке живем…

Юрганов все-таки их расшевелил и двинулся дальше. Он задумал использовать старость и (надо честно признать) бесталанность большинства актеров в качестве стилистического решения. Старичкам и старушкам не надо притворяться молодыми людьми, полными сил и энергии. Пусть остаются такими, какие есть. Медленные неуверенные движения, сбивчивая запинающаяся речь, кратковременные провалы памяти. Все это необходимо преувеличить, довести до гротеска в первых сценах, но затем, по мере развития действия, актеры будут как бы оживать, наполняться энергией и достигнут максимально посильного для них накала в финальных сценах. Студийцам такое решение понравилось. Теперь они с энтузиазмом исполняли любое указание Юрганова.

В один прекрасный день в разгар репетиции в зал вошел человек. Он приблизился к сцене и, нимало не заботясь о том, что перебивает актеров, громко произнес:

– Господин Юрганов, хочу с вами поговорить.

Режиссер, стоявший к нему спиной, обернулся. Дорогая одежда, худое морщинистое лицо, аура властности. Сразу видно, денежный мешок. Богатенький Буратино. Буржуй. Юрганов таких не выносил.