Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 72)
– Ну что ж, – с сомнением проговорил Иван. – Земля вроде вся перекопана. Неожиданностей быть не должно.
Мужики опять переглянулись, попрощались и ушли.
Остаток дня тянулся долго. Наверное, потому, что мы с мамой ничем толком заняться не могли. Все валилось из рук. Да и привычного дела – возни с растениями – я лишилась. Ночи мы ждали, как новобранцы наступления противника. Сжав зубы и борясь с мандражом. Опасности, казалось бы, никакой – мы перекрыли врагу все подходы. Но все равно страшно было до чертиков. Привыкли уже бояться, что ли?
Стемнело. Я запаслась оружием – на всякий случай. Принесла в дом топор и косу. Заперли мы покрепче дверь и сели коротать вечер. Мама принялась раскладывать пасьянс «Косынка» из двух колод, а я забралась с ногами на тахту и раскрыла роман «Стилист» Александры Марининой. Читать не читала, а больше прислушивалась. Роксай повертелся, повертелся, но, поняв, что ничего интересного не будет, прилег на подстилку и задремал.
Старенький ВЭФ на подоконнике негромко бормотал задушевными дикторскими голосами, перемежающимися шорохом и музыкой, и эти привычные звуки убеждали нас, что в мире все хорошо и благополучно и что нет на свете ничего страшного… Ох, как хотелось в это поверить!
Наконец приемник трижды пропикал и объявил: «В Москве – полночь».
– Ну все, – я закрыла книгу. – Пора на покой.
– Подожди, – сказала мама. – У меня как раз пасьянс начал сходиться.
И тут началось…
Под полом что-то завозилось, а затем откуда-то из-под пола в левом углу комнаты послышался стук. Негромкий.
Мама ойкнула и неизвестно зачем смешала разложенные на столе карты. Роксай взвыл и взлетел на полметра над своим матрасиком. Кажется, бедная собака со страху начала левитировать, как индийский йог. Непонятно, почему наш герой так перепугался, – может, чует то, чего мы не чуем. И я на всякий случай схватила топор, лежащий рядом на тахте.
Стукнуло еще разок:
И тишина.
– Оля, что это было? – пролепетала мама немного погодя.
– Не знаю, – процедила я, не выпуская из рук топор. – Возможно, очередной персонаж подмосковного фольклора. Подземный дедушка. Решил с нами позаигрывать.
– Позаигрывать?!
В маминых глазах к ужасу прибавилось недоумение.
– Это шутка, мама, – проговорила я с досадой. – Не бери в голову.
Роксай, ощетинив загривок, смотрел в угол и захлебывался хриплым рычанием.
– Эх, нам бы собаку сюда, – сказала я.
– А вон у нас… – начала мама.
– Этого защитника самого надо защищать.
Вида Роксай внушительного и очень силен, но проку от этого мало. С собаками он дерется со всеми подряд, будь соперник ростом хоть со слона. Но на том его бойцовские качества и кончаются. Как-то вечером привязался к нам пьяный. Приставал он не столько ко мне, сколько к Роксаю. «Какой ты страшный, – приговаривал он, замахиваясь на пса. – А ну, укуси меня». Роксай рычал и пятился. Пришлось мне в итоге толкнуть пьяного в грудь. Он упал в сугроб и обиженно завопил: «Ты чего дерешься?» Роксай остался очень доволен исходом поединка. Он убежден, что не собака – друг хозяина, а совсем наоборот. А раз ты, дескать, друг, то и охраняй меня…
Под полом резко скрипнуло.
Я всмотрелась в угол.
Левая сторона крайней половицы дрогнула и слегка приподнялась. Так вот что это скрипит! Гвозди…
Только злость на саму себя помешала мне испугаться до потери пульса. Дура, растяпа! Перекопала весь участок и забыла о том, что под домом – тоже
– Мама, поднимайся наверх, – негромко сказала я, не сводя глаз с приподнимающейся доски.
– Нет, нет, – задыхаясь, прошептала она. – Я тебя одну не оставлю.
– Мама!!! – заорала я не своим голосом. – Иди наверх!
И мама, как ни странно, послушалась. Я услышала, как она, оступаясь, ковыляет по комнате и медленно взбирается по деревянной винтовой лестнице, ведущей на второй этаж.
Половица с противным взвизгом косо подскочила в воздух и, как грабли, брошенные зубьями вниз, опять опустилась на торчащие из нее гвозди. Под полом кто-то вздохнул, а позади меня забухали вверх по лестнице тяжелые торопливые шаги – это Роксай дезертировал с поля боя.
Оторванная доска слегка приподнялась, и из-под пола послышался едва различимый шепот.
Из темной щели кто-то смотрел на меня недобро и пристально, но не торопился показываться наружу. Я сжала топор: хочешь, мол, поиграть в гляделки – попробуй, да только меня этим не запугаешь.
Бр-р-р-р… Нельзя сказать, что я падаю в обморок при виде членистоногих, однако, как и большинство людей, испытываю перед ними древний безотчетный страх. А тут еще эдакий гигант! Не двигаясь с места, паук долго перебирал могучими конечностями, обросшими густым волосом, потом наконец решился и двинулся ко мне. Я тихо ойкнула. Паук мгновенно юркнул обратно в щель. Оттуда вновь раздался неразборчивый шелест:
–
Сколько их там? Если хлынут из прорехи потоком, мне с ними не совладать… Паук выглянул вновь, пошевелил лапами и выкарабкался из щели. На этот раз он держался решительнее и сразу же пополз ко мне. За ним тянулся толстый хвост.
Больше всего на свете я боялась, что паук прыгнет на меня, но он медленно полз по облезлым, давно не крашенным половицам, переступая волосатыми ногами, а хвост волочился за ним и казался бесконечным – все тянулся и тянулся, разматываясь из щели, как пожарный шланг… И тут с моих глаз словно завеса упала.
Какой к черту паук с хвостом! Рука это! Пятерня, каждый палец которой заканчивается кривым когтем. Это Кувыка протягивает ко мне неимоверно длинную лапу, перебирая перстами, как членистыми ножками: а вот сейчас мы тебя цап-царап, цап-царап, цап-царап и схватим…
Когти уже скреблись возле моих домашних шлепанцев.
Я взвизгнула, отскочила в сторону и что было сил рубанула топором по волосатому запястью. Хрустнули кости, кисть отскочила в сторону, лезвие топора увязло в половице.
Под полом заверещало, завизжало, заухало, завыло… Длиннющая культя ускользнула в щель, как втягивается в футляр вытянутая и затем отпущенная лента рулетки, а вой в проломе вдруг разом оборвался.
– Оленька, что там? – еле слышно донеслось сверху.
– Все в порядке, мама, – бодро крикнула я, поспешно выдернула топор и вновь встала наготове.
Отрубленная кисть трепыхалась на полу, судорожно сжимаясь и разжимаясь. Ладонь у нее была розовая, почти человеческая.
Я прислушалась. Из щели не доносилось ни звука. Неужели Кувыка – если это был он – и вправду убрался восвояси, получив отпор? Ага! То-то… Это тебе не баб за причинные места хватать!
Да и хваталок у дедка поубавилось. Одна из них все еще ворочалась в лужице густой серой крови. Наконец когтистые пальцы судорожно дернулись и замерли. Я подождала немного, а потом, не отводя глаз от когтистых пальцев, нашарила прислоненное к стенке косовище и стала пятой косы подталкивать отрубленную кисть к пролому. Столкнула ее вниз, наскоро подтерла кровь, гоняя ногой половик, и сбросила намокшую тряпку вслед за Кувыкиной дланью. Затем накрыла щель оторванной доской и принялась, как могла, обухом топора заколачивать гвозди.
– Оля, почему ты стучишь? – вопросила сверху мама слабым голосом.
– Картинку прибиваю, – крикнула я, молотя по гвоздю, который гнулся в стороны и никак не желал лезть в лаг. – Уют навожу.
Мне было совестно, что грублю ей, но я боялась разрыдаться, если начну объяснять, что происходит. А уже ничего не происходило. Я плюхнулась на табуретку, чувствуя, как все внутри трясется.
– Оля, иди сюда, ко мне, – позвала мама. – Закроем дверь и переждем до утра.
– Мама, ложись спать! Я еще немного здесь побуду…
Глупо, конечно, но я надеялась, что она и вправду уснет. Сама я решила бодрствовать около пролома до утра. Во-первых, из соображений безопасности – дверь в светелку без замка, так что наверху не запрешься, а во-вторых, даже будь там замок, мыслимо ли отсиживаться взаперти, пока подземная нечисть по-хозяйски разгуливает по моему дому.
Несколько глубоких вдохов и выдохов немного меня успокоили и вернули относительную ясность мысли. Я затянула потуже поясок домашнего халатика, засунула за него топор и перехватила поудобнее косу. Коли у противника такие длинные конечности, то разумнее держать его на дальней дистанции, а оружие ближнего боя припасти как резерв.
Только я заступила на боевой пост, как началось…
Кувыка выпрыгнул из-под пола, как чертик из табакерки. Непонятно, почему он прежде так долго трудился над половицами. Сейчас он проломал себе выход мгновенно.
Под домом будто граната разорвалась. От рваного пролома в полу во все стороны полетели осколки досок. Одна из половиц не сломалась, а отодралась по всей длине и взлетела в воздух, встав диагонально, наподобие поднятого шлагбаума. Верхний ее край шарахнул по стеклянному светильнику под потолком. Лампочка выстрелила. Свет погас.