Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 63)
– Что такое? – спросил Иван.
– Занемог ты, Ваня. Теперь на поправку пошел.
Потер Иван заросшую щетиной щеку – и как осенило его. Вспомнил все разом. Какие рожи на него из зеркала глядели. И как по лесу бродил. И как под звездным небом стоял. Как гостей непрошеных изгонял. Проник все же в него кочеток. Большой, не малый.
Как же жив остался? И каков он сейчас? Неужто то же чудище?
– Все позади, – Марья улыбнулась. – Ни о чем не волнуйся.
А Ивана жуть не оставляла. Лежать не мог. Сел, ноги на пол спустил. Поглядел: две ноги. Две. И не когти на пальцах, а ногти обычные. Желтые, кривые, один вовсе черный, но человеческие.
– Ну хорошо, – Марья сказала, – раз не лежится, пойдем в сад.
Одно хорошо в Марьиной хибаре – большой при ней сад, давно заброшенный, правда, и совсем одичавший. Но какой ни на есть, а сад. Сели они на скамеечке. Тепло, но небо хмурое.
– Разве это сад! – сказала Марья. – Вот у нас сады…
– Где это
– Хоть где – и в Чирчике, и в Бухаре. Я в детстве в Бухаре жила. Виноград прямо с лозы рвали. А урюк, персики, гранаты… И солнце. Без солнца, Ваня, очень тоскливо.
Иван разговор на другую тему перевел.
– Маша, скажи лучше, как ты меня вылечила.
Марья замялась.
– Может, лучше тебе не знать?
– Надо. Успокоиться не смогу.
– Ладно. – Она помолчала. – Меня, Ваня, бабушка одна ворожить научила.
– Ты ведьма?!
– Выходит, что так…
У Ивана это в голове не укладывалось.
– Вот, значит, о чем ты с Кочергой-то толковала! Она ведь тоже… Да нет, не верю! Шутишь ты, Марья.
– Какая из Меланьи ведьма? – засмеялась Марья. – Старушка она, память потерявшая… Я с ней о хозяйских делах. Хотела кое-что из живности приобрести… У меня-то пока ничего нет.
– Ага, понимаю. Кочетка, значит, ведовством извела.
– Нет, мне такое не под силу. Я на него Сокола напустила.
– Где же он?
– А в курятнике. Хочешь, покажу?
Встала и направилась к полуразваленной клети.
У Ивана голова кругом пошла. Не попасть бы из огня в полымя. Жена новая – домовитая, смирная, ласковая – ведуньей оказалась. И Сокола какого-то при себе держит… Это насколько же лютая должна быть птица, чтобы кочетка победить! Выведет Марья сейчас из сараюшки юдо железное, крылатое, когтистое… Может, Сокол кочетка пострашнее.
Дверь трухлявая стукнула, Марья из клети вышла.
Передник ситцевый подобрала, рукой придерживает, несет в нем нечто малое. Подошла к Ивану.
– Вот он сам.
Раскрыла передник, а там – желтый комочек. Копошится, пищит…
– Это же цыпленок!
– Он и есть Сокол против кочетка.
– Да ну?! Не верится…
– Не сомневайся, Ваня. Если секрет знать, то дело нехитрое. Берут его от наседки и сначала три дня рубленым крутым яйцом выкармливают, чтобы мощь пробудилась. Затем день – пшеничным зерном, чтобы мощь в рост пошла. Напоследок надо дать ему просяное зернышко. Одно-единственное… И тогда против него никакой кочеток не устоит.
«Чудеса, – подумал Иван. – Баба и цыпленок от кочетка избавили! Смех. А я-то думал…»
Он испытывал огромное облегчение. Страхи, терзания, сомнения остались позади, как страшный сон. Но где-то в самой глубине души таилось смутное сожаление.
О чем грустил он? Неужели о злой нелюдской сущности, с которой на краткий миг соприкоснулся? Сущности, что разрушала дряхлеющее Иваново тело, но одновременно наделила его необоримой силой, сокрушающей любого врага, о которой мечтает, наверное, каждый.
Или жаль было тайны, которая едва начала перед ним приоткрываться.
«Жизнь-то прошла, а не суждено, выходит, узнать, как все оно устроено…»
Марья понимала, видно, о чем он думает.
Нет, ни капельки не похожа она была на ведьму. Светлое платьице, фартучек – опрятные, чисто выстиранные, выглаженные. Волосы седые гладко назад зачесаны. Кожа чистая, а щечки хоть и в складочках, но румяные. И глаза голубые улыбались из морщинок ласково:
– Не горюй, Ваня. Скоро узнаешь…
Охота с кукуем
– Дед, ты дохлый, что ли? – спросил из темноты тот, что сидел сзади.
– Это я-то?
Старикашка за рулем повернулся ко второму попутчику, который неподвижно высился на переднем пассажирском сиденье, упираясь головой в крышу «запорожца», и походил в полутьме на каменный монумент:
– Парень, скажи-ка ему, побывшийся я али живой…
Монумент не отозвался и даже не шевельнулся.
– А чего ползешь, как на похоронах? – язвительно продолжал задний.
– Погляди, дорога какая…
Фары едва освещали ухабистую колею, почти заросшую травой. Черный лес по краям узкой просеки хлестал ветками в окна, царапал борта машины.
– Что ж по запутью-то поперся? – спросил сидящий сзади. – Катил бы себе по асфальту.
– Это тебе пень да колода, а нам путь да дорога, – сказал старикашка. – Короче здесь выходит. Да и ехать всего ничего осталось. До шоссейки рукой подать. Вот проедем сухую сосну… Если, конечно, доедем…
– Вот-вот, – подхватил задний. – Если доедешь… Ты, деда, не трухаешь?
– Мне-то чего опасаться?
– Тебя разве маманя не учила: не сажай в машину чужих дядей? Особенно ночью да в глухомани…
– А-а-а-а, вот ты о чем, – протянул старикашка. – Тебя, парень, как кличут?
– Снычом.
– А отец с матерью как прозвали?
– Васькой.
– Вот ты, Вася, смекни, отчего я вас везу.
– Чего тут кумекать? – хохотнул Сныч. – Мышей ловишь.
– Твоя правда, Вася, – проскрипел старикашка. – Ловлю. Волка ноги кормят.