Владимир Медведев – Хороший братец – мертвый братец (страница 62)

Мужики, понятно, митинг открыли. «В район поедем жаловаться…» – «А кто тебя там слушать станет?» – «До самой Твери дойдем…» Иван в прениях участия не принял, а побрел восвояси, к себе прислушиваясь. Толкнется, не толкнется… И чего это во рту вкус непривычный?

Перевалил через бугор и аж задохнулся от ярости. Вдали у ворот своей развалюхи стояла Марья его разлюбезная и с Кочергой как ни в чем не бывало о чем-то судачила.

Рванулся Иван бабу разругать, чтоб с ведьмой не якшалась, но встал как вкопанный. «Это ведь она, небось, зельем от мужского бессилия интересуется. Чем же еще?» Еще тошнее стало. Удалился Иван в лес, повалился на хвойный сухой ковер и пролежал до вечера. И чудилось ему, что в теле соки едкие переливаются, живот пучит, и не понять, что происходит. Смеркаться стало, пробрался в дом, лег на кровать к стенке и уснул как убитый.

Наутро проснулся здоров-здоровехонек. По пузу себя похлопал – пусто. Не журчит, не бурчит, не толкается. Иван – к зеркалу. И на роже ни признака болезненности. Ну разве что в окрасе вроде какая-то неравномерность… На левой щеке синева не такая яркая, как на правой. Впрочем, он себя никогда толком не разглядывал. Может, так всегда было, а он и внимания не обращал.

– Марья, – закричал весело, – кормить-то будешь?

Вышел из горницы. Марья у печи хлопотала, на стол тарелки ставила.

– А яичек что же? Не припасла? – Иван спросил шутливо.

Обернулась Марья.

– Уж извините, Иван Федосеич, только кашка пшенная, – шутку подхватила, а сама смотрела приветливо, ласково. Радовалась, что у муженька дурной стих прошел.

Золото, не баба!

Умял Иван кашки пшенной и опять в лес ушел. В самую чащобу забрался, бродил, невесть о чем без дум думал. Затемно вернулся и вновь мертвецки уснул.

Наутро сомнения его взяли. А что, если в нем какие изменения происходят, а он не замечает? И горло к тому же побаливало. Глянул Иван в зеркало и даже вздохнул от облегчения. Каким был, таким и остался! А глотка? Всмотрелся Иван – жабры-то тускловаты и на них красные прыщики.

– Маша! – позвал.

Марья жабры обследовала и сказала с укором:

– Ну вот, простудился… Совсем вы себя, Иван Федосеич, не бережете. Хотя беда невелика. Редька с медком вмиг вылечат.

– Нету меда, Машенька.

– И это не беда. В лес пойдете, принесите мне мать-мачехи.

Но Иван, как в лесу оказался, сразу про Марьин наказ позабыл. Шатался по дебрям, купался в заросших ряской болотах и все думал, думал думу без мыслей. Домой шел во тьме, под звездами.

И чудилось ему, что тянутся в высоте над ним поля неведомые, черноземные, золотым зерном засеянные. И прорастает из того зерна сила могучая, бездушная, безымянная, пред которой самый страшный кочеток – вроде крохотного клопика-черепашки, ползающего по пашне мироздания… А губительная для человека мощь его – всего лишь малая потребность слабого создания, которое для одного живет: наполнить бы брюшко сладкой пищей, чтобы с голоду не высохнуть в хитиновую чешуйку. Словно в мир иной, в пространство иное заглянул Иван, и стала приоткрываться перед ним тайна, которую словом не сказать… Приоткрывалась, а все никак не откроется. Близок локоть, да не укусишь.

Стоял Иван, глядя в небо, пока светать не начало. Тогда домой побрел. У Кочерги во дворе уж петухи пели. Пришел, а чем себя занять, не знал. Заглянул по новой привычке в зеркало. Огладил лицо.

– Побриться, что ли?

Мощная чешуйчатая броня на щеках создавала ощущение некоторой небритости, но не настолько запущенной, чтобы сейчас же хвататься за бритву. Он еще раз провел по чешуям:

– Ничего, побреюсь завтра…

А подумав:

– А то и вовсе не буду.

Не найдя в своем облике ничего необычного, Иван отошел от зеркала. Самое смешное, он не мог вспомнить, сколько ног было у него вчера.

– Записывать надо. А то у Марьи спросить.

Усмехнулся. Понимал, что развлекает себя мелочами, чтобы не печалиться о тайне, которую так и не разгадал. Завтрак стоял на столе, а жены дома не оказалось. Опять, наверное, к Кочерге отправилась. Иван не сердился. Небо ночное по-прежнему стояло перед глазами.

Услышал он вдруг шум, доносящийся от озера. Трактор вроде рычал, автомобиль гудел. Вышел Иван на крыльцо. По косогору и впрямь полз трактор. Нарядный, ярко-красный, с желтыми иностранными надписями. И гроб черный на колесах опять прикатил. Из него промышленник с товарищем вылезли.

Вскипел Иван. Ах вы, твари! Бросился со двора, снес калитку и помчался к озеру. Подбежал к черной машине, по капоту шарахнул.

– Вы это самовольство прекратите! – проревел. – Прав у вас таких нет.

Предприниматель рот открыл, неприметный съежился. Проняло их правдивое слово. Ответить не решились.

– И чтобы вашего духу здесь не было.

Бухнул Иван по машине еще разок, отвернулся. Услышал, за спиной мотор заурчал. Уехали. Иван зашагал к трактору, по пути какую-то железяку выплюнул и удивился: как это она к нему в рот попала? Тракторист в голубом комбинезончике из кабины, из-за стекла на него вытаращился.

– Поворачивай, парень, откуда приехал, – приказал Иван.

Огладил механизм по глянцевому боку. Игрушка! Трактор попятился, крутанулся на месте и – ходу из Мокрого. А Иван услышал, как кто-то его зовет:

– Ваня!

Обернулся. Макарыч, стоя у своей калитки, рукой махал. Геройство, стало быть, одобрял. Ивану с ним растабарывать не хотелось, махнул Петьке в ответ и отправился к себе.

Заперся, и опять на него навалилась тоска не тоска, а какая-то непонятная маета. Чего-то хочется, а ничего не желает. Так бы, наверное, и промаялся весь день, если бы Петька Коренев, то есть Макарыч, не выручил.

Встал у калитки:

– Иван Федосеич, выйди-ка.

Хоть и не хотелось никого видеть, но обрадовался, вышел.

– Ты как? – спросил Петька, почесав бороду.

– А что? – спросил Иван.

– После грибков живот не крутило?

– Да нет вроде.

– И ничего странного не происходило?

– Да нет вроде.

О своих сомнениях и терзаниях Иван, само собой, рассказывать не стал.

– Ну а сегодня вон там, под бугром? – указал Макарыч.

– А что под бугром? – спросил Иван. – Пугнул я их. Что в том странного?

– Ничего, конечно, кабы не грибки.

– А что грибки? – спросил Иван, хотя сам уже знал ответ. – Уж не на Гиблом ли твой племяш их собирал?!

– Именно, – сказал Макарыч. – Я ему говорю: «Ну спасибо, угостил дядю и еще гостя прихватил». – «Да в чем же дело, дядь Петь? – спрашивает. – Объясни по-людски». Я ему внушаю: «Ты, Серега, сам небось знаешь, что грибы, как и травы, бывают явленные и неявленные». – «Ничего такого не знаю, – говорит. – Это бред какой-то». – «Не ругайся, а слушай, – поучаю. – Там, на Гиблой поляне, неявленные и растут. Ты как явленные грибы собирал, так вполне мог ненароком и пару-другую неявленных подцепить. Потому как увидеть их невозможно».

– Мне почему не сказали?! – взревел Иван.

– Вечер уже настал, когда выяснилось. Говори не говори, ничего не поправишь. Да мы и не знали точно, попали неявленные на сковороду аль нет. А с утра…

– А что с утра? – спросил Иван.

– Те опять заявились, – сказал Макарыч. – Трактор пригнали. Я про грибы мигом забыл. Смекаю, как сопротивление будем оказывать. И тут гляжу, ты из-за бугра шкандыбаешь. Перекорежило тебя – страсть. Меня оторопь взяла: как это, думаю, Ванька в себе такое чудище воспитал?

– Как же ты меня узнал? – спросил Иван.

– Я тебя в любом облике различу. По походке. Знаешь ли, как ходишь? На каждом шагу словно спотыкаешься. Кому другому, может, и не заметно, но я-то за целую жизнь пригляделся. Так вот, ты, когда к джипу ковылял, сразу всеми четырьмя лапами спотыкался. И след за тобой, как за трактором. Это ты когтями землю выворачивал. Подошел, голову с высоты пригнул да как зашипел. Чисто Змей Горыныч. Хвостом забил из стороны в сторону, потом зубами радиатор ухватил и стал мотать машинку, как кот мыша. Бросил, рыкнул еще разок и к трактору заковылял. Те-то мигом юркнули в свой джип покореженный, и только их и видели. А ты трактор рвать пустился. Бок ему разодрал, пошипел и удалился. Уж я тебе кричал, кричал. Даже не оглянулся. Я говорю Сереге, племяшу: «Это тебе не Тверь. Тут сам видишь, какие события происходят». Но молодых разве проймешь? «А ты не думаешь, дядя Петя, – спрашивает, – что это просто после грибов коллективная галлюцинация?» Я, честно говоря, сам тоже гадал: то ли грибки на нас всех подействовали, морок навели, то ли ты, Ваня, яиц наглотался. До сих пор сомневаюсь…

– Ну а сейчас? – спросил Иван. – Сейчас я, скажи, каков?

– Каков есть, – сказал Макарыч. – Я пришел не внешность твою судить, а выразить благодарность от всей нашей общественности. Спасибо тебе, Ваня.

Уходя, попятился. Счел неуважением к Ивану спиной повернуться.

– Не буду тебя, Иван Федосеич, более беспокоить. Отдыхай.

Бороду огладил, ушел, а Ивану не до отдыха. Рассказ Макарыча ровным счетом ничего не менял. Грибы грибами, а кочеток – совсем другое дело. Маялся он, маялся и наконец забылся. Очнулся в Марьиной развалюхе. Лежал на кровати, укрытый лоскутным одеялом, а Марья у изголовья сидела.