Владимир Майоров – Шаг в сторону. Современная сказка (страница 3)
Автобус скатился вдоль Донузлава, залива, на десяток километров вгрызающегося в крымскую сушу, к долгожданному морю. Пошли редкие прибрежные поселки, пассажиров поубавилось, появились свободные места. Сергей оказался рядом с женщиной, заговорившей с ним на перекрёстке. Ему было хорошо, потому что он знал точно – среди окружающих не было тех, кто хотел его убить.
– А Вы куда едете?
– В Оленевку.
– У нас говорят Оленёвка… Останавливаться где будете?
– Не знаю. В первый раз. Сказали, море чистое, скалы…
– Скалы да, на скалы сходите… А остановиться у меня можете.
– Спасибо! – Сергей только хотел принять предложение, как ржавая мысль сдавила горло. Да нет, не может этого быть. Успокойся, никто понятия не имеет, что ты здесь. Хозяйка предлагает жильё. Это нормально, это удача. Конечно, надо соглашаться…
– Посмотрите, может и не подойдёт… – соседка, похоже, была обижена столь сдержанным ответом.
– Да нет, подойдёт, конечно. Просто в окно засмотрелся.
Прямое, сопровождаемое виноградниками шоссе, сбегало с холмов к скопищу крыш, прячущихся меж обветренной зелени высоких деревьев. Сухая степь прижимала посёлок к морю, а он сопротивлялся, выбрасывая в стороны руки улиц. Одна из них зацепила автобус и втянула в то, что называлось совсем не по-южному – Оленёвкой. Озираясь по сторонам, Сергей пытался на лету представить её облик. Ничего не получалось. Кривая, стеснённая заборами из ракушечника улочка старого крымского городка сменилась раздольем украинского степного села: курортная танцевальная площадка, превращённая в рыночек, большая, не уступающая московским, школа, сельсовет, огороды, снова заборы из ракушечника, скрип тормозов, стук открывающихся дверей, бензиновый шлейф уходящего автобуса и деревенская тишина, отороченная важной руганью гусей, порханьем стрекоз и ленивым брёхом собак.
Оставив асфальт, обошли большую вечную лужу, поросшую мохнатой зеленью изнутри, и окунулись в бугристые боковые улочки.
Изначально, новорожденные дома в посёлке, вероятно, походили друг на друга как близнецы. Они взрослели, и в них проявлялась индивидуальность – пристроечки, верандочки, резные наличники, ограды, палисаднички, беседки. Дом Маши, так представилась Сергею хозяйка, был голубоватого цвета, будто в известь перед покраской добавили синьку. Перед крыльцом росло высоченное абрикосовое дерево, к которому крепился перекрывающий часть двора каркас, увитый виноградом. Под ноги с угрожающим тявканьем бросилась коренастая рыжая собачонка.
– Свои, Рыжик, свои!
Маша отперла дверь, сбросила туфли и босиком вошла в дом.
– Проходите… Да вы не разувайтесь. Вот ваша комната. А тут отдыхающие из Херсона живут. Муж и жена. Спокойные. Так что вас не потревожат. Продукты какие – в холодильник ставьте. А еду в дом не носите, мураши понабегут. Обедаем во дворе.
Крашеные полы были покрыты чистыми половиками. Из большой продолговатой гостиной, где находились невысокая печь, диван и телевизор, две двери вели в комнаты, одна из которых предназначалась вновь прибывшему. Тюлевые занавески, цветы на окнах создавали тот неповторимый патриархальный уют, от которого столь ретиво избавлялись московские жители, устанавливая евроокна и опускающиеся жалюзи.
– А ну пошли отсюда, кыш! Опять в огород забрались. Всё с курями воюю, не то помидоры поклюют.
За домом под проволочным навесом, затянутым маскировочной сетью из тканевых листочков различных оттенков зелени, располагался длинный стол и две лавки по бокам. Весь двор был вымощен бетоном.
– Пойдемте, туалет покажу.
Хозяйка открыла калитку и прошла по бетонной дорожке, обильно загаженной курами.
– Вот здесь. А тут свет включается. Только вы калитку притворяйте, а то куры выбегут.
Пахло скотным двором. В сарайчике рядом с дорожкой кто-то натужно дышал.
– Располагайтесь. Отдыхайте после дороги.
– Спасибо! Я на море схожу.
Сергей бросил в полиэтиленовый пакет полотенце и плавки, предусмотрительно купленные на вокзале в Запорожье, хотел надеть шорты, но, подумав, отложил в сторону. Как ещё посмотрят деревенские жители на мужика, разгуливающего без штанов?!
Вода, блестевшая в разрывах между домами по правую сторону шоссе, оказалась лиманом, то есть солёным озером, отделённым от моря песчаными дюнами. А до самого моря надо было ещё идти минут пятнадцать по широченному ровнёхонькому пространству – высохшему дну когда-то отступившего лимана. Сергей снял ботинки. Утоптанная и укатанная, перемешанная с солью и окаменевшая лиманная грязь приятно покалывала ступни. Навстречу с моря тянулись отдыхающие. Зависшее над горизонтом солнце окрашивало их тела в сказочно-бронзовый цвет. Да и само море, когда оно появилось из-за дюн, было неожиданным, серо-голубым с золотыми солнечными блёстками.
Сергею показалось, что он находится в середине гигантской натянутой песчаной тетивы, готовой вышвырнуть его прочь с этого берега, этой страны, этой планеты прямёхонько в адову топку термоядерного светила. Острое чувство, рухнувшее на него, и ещё ощущение незащищённого одиночества. Он бежал, пока мог, а дальше бежать некуда. Надо здесь жить. Всё, что казалось устойчивым – дело, дом, семья, превратилось в бумажный кораблик, который так легко пустить ко дну. Да и к чему напрягаться – сейчас размокнет и сам потонет…
Стоп!..
Сергей закрыл глаза и глубоко вдохнул.
Нюни распустил? Это нормально. Неопределённость. Отсутствие цели. Он знал, что лучшее средство от депрессии – работа. Двадцать пять часов в сутки.
А сейчас работы не было. Впервые за несколько последних лет. Словно астматика лишили лекарства. Чуть-чуть – и задохнусь…
Сменим систему координат. Это не
Сергей огляделся. И ни капельки на тетиву не похоже. Пляж изгибался мягкой шестикилометровой дугой, будто заманивая ничего не подозревающее море, тоже спокойное и мягкое. Волны осторожно облизывают песок, стирая крестики следов, оставленных чайками. Поблизости ни души. Вон, мальчик играет с собакой… А может быть, девочка – далеко, не разобрать. Можно представить, что ты один на всей планете…
Вода будто впитывалась в кожу, лаская и успокаивая. Почему вечером море кажется тёплым? По контрасту с прохладным воздухом? Или, вправду, согрелось за день? Можно плыть по дорожке, тянущейся к солнцу. Забыть про то, что осталось за спиной. Только океан, и ты посередине этого мира, для которого ты создан… или он создан для тебя…
Плыть и плыть, плыть и плыть… Как у Экзюпери в «Ночном полёте». Спасаясь от урагана, герой поднялся высоко-высоко, где был невероятный покой, а внизу – бесконечный облачный океан в медленном лунном свете, и можно лететь, лететь, лететь куда глаза глядят. И все заботы, страхи, испытания – где-то под ним. Их, может быть, и вовсе нет. Вот только удастся ли приводниться на этот океан?
Наверное, такую же бесконечность будет ощущать космонавт, зависший над Кольцом Сатурна. Шестьдесят тысяч километров ослепительно-рыхлых снежных комков от края до края. Представить невозможно! Уложить рядком четыре Земли, да ещё останется кусочек, как от Москвы до Владивостока…
Если бы я был писателем, – усмехнулся Сергей, шагая по песку, – обязательно сотворил какую-нибудь чушь о новом рождении героя… или возрождении в новом облике. Будто бабочка из кокона…
В какую глушь меня занесло… Будто бы в прошлый век.
Если бы не Полина, он вообще ни разу не выбрался бы в отпуск. Обязательно что-то случалось: деньги не приходили, смежники тормозили, что-то срывалось, лопалось, ломалось. Сроки, сроки, сроки, грозящие штрафы… «Или ты заработаешь инфаркт, или я от тебя уйду», – твердила Полина, и они летели на неделю куда-нибудь на душный курорт, где тоже кружилась суета из людей, отелей, пляжей, набережных, ресторанов, полезных знакомств, бесполезных знакомств. Казалось, тебя несёт бешеный поток, и плыть приходилось для того, чтобы выплыть. Он с жалостью и презрением отмечал неудачников, выброшенных на берег, но вглядеться в них недоставало времени.
А вот теперь таким выброшенным стал он. Ерунда! – возражал сам себе. – Залёгшим на дно, спрятавшимся в засаде, хищником, копящим силы…
Интересно, а кроме загаженного курами сортира, есть в этой дыре хотя бы одно место, куда можно заглянуть, посидеть, расслабиться?
Тогда, в конце восьмидесятых, казалось, что жизнь развернулась на так, что перед тобой не вязкая стена из тупого начальства, а прямая дорога, по которой он покатит без остановок. «Ноу-хау», как теперь принято твердить, у него есть. Такого прочного лёгкого стекла, причём любой формы, никто во всём мире делать не умел. Малое предприятие с собственной печатью, все деньги, что заработал – твои, не надо за каждой копейкой ползти на поклон к директору Института. Потом оказалось, что та, старая, стена раздробилась на множество сперва незаметных, но столь же непреодолимых – на них он постоянно натыкался. Главная беда казалась вполне преодолимой – не было денег. А деньги нужны были позарез.