Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 73)

Есть неумолимая закономерность в том, что для ищущего совершенства путешествие становится внутренним свершением, духовной аскезой. В деле познания правды жизни мы поневоле начинаем с внешнего, обходительного действия, ходим вокруг да около сокровища сердца, ведь наше присутствие-в-мире невозможно вывести вовне и сделать предметом рефлексии. Дальнейшее движение может быть только направленной вовнутрь и постепенно суживающейся спиралью, и оно в конце концов приводит к прозрению – точке внутреннего покоя в фокусе мирового круговорота. Эта истина трех уровней предания, или «трех колесниц» учения, ярко проявляется в тибетском обычае ритуального обхода святого места – коры: есть кора внешняя, кора внутренняя и кора собственно духовная, недоступная ни воображению, ни мысли.

Как вестник превращений, даруемых путешествием, путешественность отличается особой двойственностью, свойственной акту превращения. Она не совпадает с путешествием, но и не существует вне него. Она не «здесь» и не «там», но в то же время и здесь, и там, ведь она пребывает в пределе всего. Она сродни виртуозному мастерству. Виртуоз дела свободен от ограничений, налагаемых материальными условиями практики, он как бы забывает и себя, и орудия, и материал своего труда, но как раз поэтому может сосредоточиться на глубине самого ритма, целостном алгоритме своей деятельности, превосходящем физические факторы. Его «забытье» одаривает необыкновенной ясностью духа. Для него поток времени сходится в одно мгновение, так что его сознание может «оставить всякое попечение» и искать безупречного соответствия цельности бытия, каковая, конечно, не может быть «объектом» или опорой мысли. В состоянии путешественности мысль способна только «летать» – и не желает ничего другого! В своих сокровенных странствиях мудрый волен находиться где угодно, не находясь нигде, обитать в бесчисленном сонме миров, ни с чем себя не отождествляя, резвиться как ребенок, не ведая границы между воображением и действительностью, легко переходя от сна к яви, от знания к незнанию и наоборот. Но он не просто ребенок, но и великий стратег, который умеет, скользя на грани видимых и невидимых миров, обнимать все оппозиции и поворачивать к своей (но и общей!) пользе колесо фортуны.

В этой перспективе метанойи, «самопревосхождения ума» событие встречи возвышается до вселенской со-бытийности, обретает силу нравственного воздействия. Путь духовного совершенствования, просветления сознания приобретает здесь характер само-настройки или, говоря по-китайски, «само-выправления» равнозначного утончению, одухотворению внутренней чувствительности. Таков, как мне видится, самый действенный и даже, может быть, единственно возможный способ связи единичности и всеобщности, актуальности мгновения и мирового всеединства.

Мудрый путешественник идет вперед… возвращаясь к началу всего. Он, согласно классическому изречению, «подобен слепцу без посоха», но, стоя на пороге всех явлений, видит несравненно дальше и яснее других. Череда его «возвращений к истоку», опыт «накопления без накопления» (Лао-цзы) запечатлеваются в глубине его сознания, исподволь задавая жизненные ритмы, закладывая мельчайшие, еще беспредметные семена памяти, воспоминания о незапамятном, из которых вырастает память индивидуальная, а та благодаря отбору ее наиболее заметных моментов в поле духовной совместности служит созданию репертуара сверхвременных и уже публичных типовых форм опыта, образующих арсенал культурной традиции.

Если превращение есть первичная реальность существования, то все образы мира, включая и наши само-образы, являются для нас превращенными образами реальности или, проще говоря, ее подобием, мнимостью, следом, даже неизбежной иллюзией. В свете превращения все образы и формы ничего не выражают и не обозначают, а носят характер иносказания, намека, загадки, курьеза, эксцентризма творческого порыва, представляют непостижимую инаковость, предел понятого и понятного.

Главная тема азиатских цивилизаций и, соответственно, путешествий по Азии и есть встреча с инобытием всего – всегда иным и единым в своей инаковости, как подсказывает сама этимология слова «иное». Интуиция «родной чуждости», (ра)скрывающейся в глубинной преемственности природных форм и артефактов культуры, резонансе инаковости мира и человека-инока, всегда иного человека, как раз и определяет то, что можно назвать «большим стилем» всего евразийского региона.

Поистине, «место встречи», выявляемое путешествием, есть вместилище откровений жизни. Его нельзя представить себе, но оно навевает «иную жизнь и берег дальний» – сокровище сердечных упований. Оно – как родная инаковость, бездонный колодец времен и развертывается в душевной глубине эпосом самопознания. Наш визави в опыте встречи нам неведом, но мы точно знаем, что он есть и что он был в месте встречи прежде нас и мы застаем его там, ибо нельзя быть человеку без отца-матери, а в месте встречи неведомый всечеловек предвосхищает сам себя.

К океану встречи-превращения, как к началу всего, можно только вернуться. В него нужно погружаться неспешно и бережно, блюдя чуткий покой духа, открывая в нем все новые глубины. В этом океане жизни забытое прошлое становится явным и близким, а неведомое будущее, как предрекал Ницше, оказывается мерой сегодняшнего дня. Момент в высшей степени этический! Маленький вандал, пишущий на древней стене «здесь был Вася», бессознательно выражает эту мечту о неисповедимой встрече. А заодно наглядно показывает разницу между радостью духовного бодрствования и агрессивной идеологией, логикой идей, отвергающей совместность превращений ради формального тождества. Возможна ли «политика путешественности», артикулирующая извечную потребность человека в постижении своей инаковости и жизни в совместности с ней? В каком таинственном тигле самое обыденное и близкое нам переплавляется в упоительные грезы недостижимо-родного?

В сущности, «политика путешественности» возвещает об утопии повседневности и повседневности утопии. Тема чисто азиатская и прежде всех открытая тем же Лао-цзы, который благословлял людей «радоваться своей еде и любоваться своими нарядами». Эта тема важна и желанна уже тем, что зовет к обретению своей родины, перед которой мы все в неоплатном долгу: мы жаждем и не можем вернуться в нее. Первый путешествующий на Руси – он же и первый русский юродивый Прокопий Устюжский, который, согласно его житию, бродил по лесам и болотам, «взыскуя древнего погибшего отечества».

Помещенные здесь заметки в какой-то мере проясняют вторую фазу развертывания темы путешествия, фазу земной трансценденции пути, образ путешествия как не просто переживания субъективных аффектов, но тайного исхода в «вечность бескрайних пространств» и притом пространств не пустынных, а наполненных всеми красками и звуками жизни. Читатель этой книги будет раз за разом наталкиваться на характерные мотивы путешествия, преобразившегося в путешественность: встреча с иным и непостижимым, духовная сила само-оставления, проницающая мир, схождение незапамятной древности и неисповедимого будущего в промельке настоящего, взаимное проникновение человеческого и небесного, внутреннего и внешнего, коммерции и святости, свободная совместность душ, благодать оставленности, праздничность быта.

Во второй части моих заметок повествование, как и прежде, следует оси Запад и Север и Восток и Юг. Во многом эта ось совпадает с разделением на внутреннее и внешнее в бытии, центр и периферию. Северо-Запад – корень китайской цивилизации, ее исконная, обращенная в себя правда, чуждая украшательства, прочно вросшая в землю. Юго-Восток – приморский, открытый миру Китай, экстравагантный и любящий красоваться. Северянам «люди Юго-Востока» (существовало такое понятие) кажутся несерьезными и ненадежными, почти отступниками. Сами же южане считают себя наследниками истинной древности, а северяне для них испорчены «северными варварами». Сосуществование этих двух Китаев, конечно, не признается официально, но подспудно многое определяет в строении китайского мира и в китайском мировоззрении.

Сердечно благодарю тех, кто в разное время помогал мне всматриваться в «цветы Азии» и сотнями способов поддерживал меня на наших нелегких, часто нехоженых путях. Андрею Егорову, Анатолию Михайлову, Татьяне Ян, Дмитрию Хуземи и превыше всего моей жене Татьяне. Отдельная благодарность – Магомеду и Абдуле Мусаевым за помощь в издании этой книги.

Восток – Юг

Деревня Сиди

Туристам, приехавшим любоваться красотами горы Хуаншань в провинции Аньхой, обязательно предложат посетить старинные деревни в ее окрестностях. Крепкий жизненный уклад в них выстроили крестьяне, а культурный блеск и даже, можно сказать, художественную завершенность ему придали местные купцы – люди с деньгами. Ибо в Китае есть два непреложных правила: сколачивать богатство на чужбине, став богачом, возвращаться домой, чтобы насладиться жизненным покоем там, где только и можно его найти: в собственном доме на своей родине. Усилиями богатых купцов здесь сложился самобытный стиль архитектуры, один из самых ярких и цельных во всем Китае.

Самая известная деревня называется Сиди. Она находится в восьми километрах от уездного города Исянь. Туда я с товарищами и направился после того, как мы сошли с поезда на ближайшей железнодорожной станции. Деревня большая и богатая: более 600 зданий и почти 10 тыс. жителей. Она получила свое название от того, что в двух опоясывающих ее речушках воды текут с востока на запад, тогда как в Китае положено наоборот. В описаниях деревни я нигде не встретил прямого упоминания на этот счет, но, сдается мне, отцы-основатели Сиди увидели в столь необычном поведении водной стихии благоприятное знамение, ведь духовное совершенствование, по даосским понятиям, требует «плыть против течения», да и в китайском фольклоре карп, этот символ удачной карьеры, упорно плывет вверх по течению, чтобы, преодолев пороги Драконьих Ворот, превратиться в могучего дракона.