Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 72)

Афон, конечно, противостоит миру. Суждения его обитателей о мире резки, бескомпромиссны, по мирским понятиям, пожалуй, и скандальны. Афон нетерпим к греху. Но милостив к грешникам. Он связан с миром отношениями, скорее, взаимного упора, как контрфорс дает устойчивость крепостной стене, противостоя ей. Так огонь не существует без вещей, которых пожирает. И глубина падения мира на самом деле отмеряет высоту афонского подвига. Таким видится мне теперь смысл христианского понятия катехона – благой силы, удерживающей мир от адской бездны. Закрыться от мира Афон не может. Теперь проложены на нем автомобильные дороги (разрешены, правда, только джипы), в людных местах есть магазинчики и кафе, можно даже пользоваться Интернетом (по благословению настоятеля, конечно). Но что бы ни происходило на Афоне, вся деятельность на нем есть служение Богу, а не благоустройство земли. Хрестоматийный жест афонского подвижника: сжигать свою хижину, как только он начинал привыкать к ней, и переселяться на новое место: возвращать себе изначальную пустоту существования, которая обещает встречу. Пустынник не имеет обустроенной среды, он прямо предстоит двум сторонам запредельного: Богу и естеству. А в укладе общежитийных монастырей та же преемственность духа и природы приобретает более сложные и разнообразные формы. Одни монастыри уютно расположились в долинах, словно скрывая себя от постороннего взора, другие стоят на прибрежных скалах, как бы подхватывая и усиливая их порыв к небесам.

Эта неформальная совместность человеческого и природного чувствуется повсюду и составляет, может быть, самую трогательную грань афонской красоты.

Пустынножительство, однако, стоит выше. Даже географически Афон воспроизводит путь духовного восхождения, вершина которого – Великая Лавра и собственно святая гора с пещерами подвижников в ее окрестностях. Может быть, и неслучайно, что наиболее далеко отстоящие от нее монастыри – как сербский Хилендер – отличаются и наиболее радушной, даже по-светски гостеприимной атмосферой (говорю, конечно, без малейшего осуждения). Исторически же Афон осваивался, скорее, в обратном направлении: от Лавры к основанию полуострова.

За неделю я посетил почти все основные монастыри и святые места Афона. Все они восхитительны и заслуживают долгого рассказа. Но более всего поразил меня сравнительно малоизвестный скит Богородицы, издревле именующийся по-гречески Ксилургу, то есть скит «древоделов». Место примечательное уже потому, что это самый древний русский скит на Афоне, возникший еще до официального принятия христианства на Руси. Первые русские насельники по привычке поставили здесь деревянную церковь, которая быстро пришла в негодность. Отсюда несколько насмешливое имя, данное им греками: «древоделы». Оно, впрочем, очень подходит для всей России, где каждое поколение усердно занимается «перестройкой» доставшихся в наследство сараев и в конце концов оставляет наследникам те же сараи. От тех первых иноков не осталось и следов. Долгое время скит был заселен болгарскими монахами, которые построили здесь в 1820 г. его главный, уже сильно обветшавший храм. Но главное достоинство этого места в другом. В лесу, покрывающем живописнейшую долину, русский игумен скита недавно обнаружил множество – до четырех десятков уровней – террас, аккуратно облицованных камнем. Таким же камнем выложены берега ручья, который стекает по долине к морю, синеющему за склонами холмов. Линии террас извилисты, упруги, словно проложены по невидимым силовым линиям природного пейзажа. Есть тут и туннели, и пригодный к использованию водопровод из свинцовых труб. Еще не расчищена мощеная дорога, сбегающая вниз вдоль ручья. Кто и когда построил это грандиозное сооружение, опять-таки неизвестно, но, как все постройки на Афоне, оно выглядит совершенно цельным, словно сработанным в один присест и сразу вошедшим в вечность. Прекрасный образец характерного для Афона союза человека и природы или, лучше сказать, растворения человеческого присутствия в природной среде, придающего красоте мира смиренный образ, делающего ее умной.

В жизни афонских пустынников, облюбовавших в особенности окрестности самой горы Афон, это равновесие духа и естества раздвигается до предела, переходит в новое и высшее качество. Оно предстает резким контрастом духовного горения и грубой вещественности мира. Но в глубине этого контраста есть все та же общая основа – Божественная благодать, дающая силу в немощи, в сознании своей ограниченности. Вот истинная причина, по которой пустынник оберегает свое «естественное состояние». Для духовной истины нет образов – только «мир, как он есть», во всем его богатстве. Но неслучайно все-таки духовные подвижники выбирают для своих трудов горы необыкновенной, прямо-таки фантастической красоты. Сжимается сердце от далеких зарниц над Афоном, высвечивающих его мраморные жилы и седую вершину, мглу безлюдной тропы и черный провал моря. Здесь физическое зрение окончательно отказывает, и мы поднимаемся на высшую ступень подвижничества: поток жизни пресуществляется в покой, душа наполняется духовным светом. Кто видит сияние этого огня, в котором сгорает, чтобы преобразиться, мир?

Сказано пророком: «Идущий за мной будет крестить огнем и духом».

Я знаю теперь, что значат эти слова.

Новые цветы в тумане: повторение пройденного

Путешественность: этос и эпос

(вместо предисловия ко второй книге)

Книги пишутся, издаются, а жизнь продолжается. После выхода в свет первого собрания моих путевых записок об Азии интерес к путешествиям во мне не угас. Я старался использовать каждую возможность, чтобы еще раз проехаться по Китаю. Не без удивления я стал замечать, что меня тянуло в одни и те же места, даже если я уже не раз и не два бывал там. Мои китайские странствия неожиданно стали напоминать школьный урок «повторения пройденного».

Со временем я уловил в этой тенденции смещение моего интереса от собственно путешествия к тому, что я назвал раньше с подсказки О. И. Генисаретского путешественностью, каковая, очевидно, относится к самому качеству опыта, душевному состоянию путешествующего. Перемена в своем роде естественная и логическая: мысли о предмете свойственно превращаться в предмет мысли.

Смысл путешествия – встреча человека с миром, которая открывает ему что-то новое и тем самым изменяет его. Именно поэтому в путешествии заключен особый путь мысли и даже философии, где размышление исходит не из общей идеи, а из события, нередко анекдотического случая и не может выстраивать обобщения. Оно обречено быть разговором «вокруг да около», салонным остроумием или даже балагурством и может прийти разве что к назидательному суждению или, если взять его потенциально высшую точку, к многозначительному безмолвию. Впрочем, последнее на самом деле с самого начала обусловливает и оправдывает такого рода «размышление по случаю». Таким безмолвием, кстати сказать, и завершается речь восточных мудрецов. Оттого же эта речь несет в себе сильный заряд иронии и даже искреннего юмора. Как иначе поведать об истине, которая всех соединяет, но всегда предстает частным случаем, даже исключением из правила?

Нащупать путь мысли в философии путешественности не так уж и трудно. Во встрече мы изменяемся сами и изменяем других, а предметом философии ее делает то обстоятельство, что в превращении все вещи равны, равноценны. Правда, такое равенство не может быть данностью, оно остается неопознанным. Именно это отсутствующее единство обеспечивает преемственность существования в его творческих метаморфозах. В нем все частное не может не содержать в себе что-то всеобщее. Подлинное оправдание и завершение путешествия заключено в переживании всевременного мига, совместности всего. Поистине, путешествие расширяет нашу жизнь до вселенских масштабов и несет в себе обетование вечности.

Вот задание путешествия: из физического потока жизни, череды преходящих моментов встречи прийти к осознанию потока в его целости, когда движение приходит к покою, становится неизбывной паузой, где все сущее возвращается к истоку. Это значит: найти путь всех путей. Движение рано или поздно завершается великим покоем – великим потому, что он не противостоит движению, но вечно возобновляется благодаря ему.

В путешественности внешнее движение физического путешествия претворяется во внутреннее и, по сути, противоположно направленное движение самопознающей души. Не будет удивительным узнать в таком случае, что древние китайцы умели и любили путешествовать, не вставая со своего ложа. Превыше всего они ценили «странствия во сне» – чарующе легкие, уносящие «за пределы восьми пустынь». Более того, в Древнем Китае странствие, занятие искусствами и душевная радость обозначались одним и тем же словом (ю). Вольное «странствие в уме» считалось первым признаком мудрости, ведь оно не знает преград и не требует усилий. «Величайший путешественник не выходит со двора», – говорили древние даосы.

Известный даос Ван Чунъян, живший в XII в., говорил о двух видах «облачных странствий». Первый – это путешествие внешнее, когда путешественник «любуется разнообразием и блеском городов больших и малых, восхищается красотами башен и павильонов храмов и монастырей». Такие странствия «изнуряют тело, истощают богатства и омрачают ум», а потому вредны. Истинная польза путешествия, по Ван Чунъяну, заключается в том, что оно помогает «постичь свою природу и судьбу, вникнуть в утонченное и сокровенное. Восходя на заоблачные вершины, такой путешественник посещает просветленных учителей и не утомляет себя. Переправляясь через широкие потоки и бурные воды, он приобщается к Дао и не ведает усталости. Тогда одно слово в разговоре учителя и ученика приводит к полному прозрению…»