Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 18)

Мне могут возразить, что лучше бы вовсе стереть различия между центром и периферией и учредить какой-нибудь всемирный либеральный союз на манер европейского. Но, во-первых, что-то не вытанцовывается такой союз, и притом в первую очередь по вине Запада. А во-вторых, так ли уж привлекательна скучающая, насквозь лицемерная старушка Европа?

Туристический бизнес в Китае по-партийному строго подчинен задаче «патриотического воспитания». Так называемые культурные памятники на Шелковом пути по большей части – грубые новоделы, изобилующие нелепыми анахронизмами. Но истина в эпоху постмодерна не дышит, где хочет, а фабрикуется. Тезис очень симпатичный китайцам, которые, как я уже не раз писал, лишены вкуса к исторической оригинальности. Лучше всего об этом сказал один из наших гидов в дуньхуанских пещерах. Показывая работу местных реставраторов, бесцеремонно закрасивших прежние фрески, он с гордостью заключил: «Мы сделали лучше, чем было!»

С истинно китайским усердием повсюду пропагандируются два пункта: благотворность китайского присутствия и нерушимая дружба народов в этих краях. Нигде не упоминаются злодеи, для защиты от которых строили здесь все эти крепости и стены. Да и как упомянуть, если эти враги великой дружбы подозрительно похожи на предков современных тибетцев и уйгуров?

Союз коммерции, развлечения и политики выглядит в Китае совершенно естественно, ибо зиждется на прочной основе всего китайского миросозерцания: почитании жизни как формы нравственного существования. Для китайца благосостояние, здоровье, мораль, власть, знание и удовольствие суть одно, всякое мероприятие есть, в сущности, миро-приятие. Официальный патриотизм только удостоверяет принадлежность к этому столь же органичному, сколь и культивированному всеединству сознательной жизни. Оттого же он – лучший и даже, пожалуй, единственно безотказный способ обеспечить единство власти и народа. Марксизм, по-западнически проникнутый духом противоборства, давно отдыхает.

В самолете, летя из Сианя в Чэнду, я наткнулся в китайской англоязычной газете («China Daily» от 14 августа 2006 г.) на статью с заголовком по-китайски косноязычным: «Мир бесценен в поиске счастья». Ее автор, излагая основы глобальной стратегии Китая, уверенно бьет по квадратам, как опытный артиллерист.

«Китай должен защищать мир и согласие во всем мире и способствовать развитию человечества. Вожди нашего государства на протяжении нескольких поколений стремились к этой цели…

Мирный человекоцентричный путь Китая – это логический выбор прогресса. Люди же образуют гармоническое общество…

Традиционная для Китая культура мира ставит превыше всего совершенствование характера. Мы верим, что искренность позволит преодолеть все трудности, а открытость ума лучше предвзятости…

После образования КНР правительство придавало огромное значение моральной традиции страны. А вера в то, что „мир бесценен“, есть сердцевина культурной традиции Китая…

К сожалению, в некоторых районах мира все еще сильны международный терроризм, национальный сепаратизм и религиозный экстремизм…»

Кондово. Но по-своему эффективно. А мы все не можем определиться не только со своей национальной идеей, но даже с тем, вводить ли в школах хотя бы факультативно курс «основы православной культуры» (название, впрочем, какое-то корявое, нерусское). Притом, что в послевоенной демократической Сербии Закон Божий в качестве того же факультатива преподается во всех школах.

Впрочем, рано посыпать волосы пеплом. Хаос – отец порядка, и наш русский раздрай может оказаться ценнее натужной сплоченности. А секрет китайской политики как раз в том, что она предшествует всякому рассуждению и обоснованию. Прежде всех мнений она устанавливает «гармоническое единство» в обществе – столь же безусловное и неопределимое, как сама жизнь. А кто может оспорить жизнь?

Молодая гидесса с внешностью комсомольской активистки ведет нас к главной достопримечательности Дуньхуана – пещерам со статуями Будд и настенной росписью. Почти целое тысячелетие богатые купцы на Шелковом пути щедро жертвовали на сооружение в Дуньхуане пещерных храмов в благодарность Будде за благополучные переходы через пустыню. «Так вы, значит, русские? – протяжно выговаривает она и торопливо добавляет: – А ваши русские здесь испортили несколько пещер!» Зимой 1921 г. здесь действительно квартировались белогвардейские части, пришедшие из России. Пещеры были выделены им для проживания местным правителем, а их обитатели, естественно, жгли в своих импровизированных жилищах хворост.

В результате несколько статуй исчезли, стены некоторых пещер покрыты копотью. Слишком легко – и, думаю, несправедливо – обвинять во всем пришельцев из России. У каждого народа есть периоды силы и слабости. Тогда Китай был слаб. А сам Будда, наверное, понял бы и простил русских гостей. Ведь его блаженство не отрицает простые житейские нужды. Наверное, он согласился бы с Гераклитом, считавшим, что нет ничего значительнее, чем житейская обыденность, и что боги обитают в домашнем очаге.

Сами статуи в массе своей сильного впечатления не производят. В отличие от живописи или музыки скульптура не стала в Китае «высоким» искусством и не вышла за рамки религиозной прагматики. Но «пещеры Будд» в Дуньхуане и других местах, а также терракотовые воины из гробницы Цинь Шихуанди дают много пищи для размышлений о природе образа в китайской культуре. Две ее особенности бросаются в глаза: с одной стороны – тяготение к натурализму, особенно заметное в «тоталитарном» искусстве Цинь Шихуана, с другой – равнодушие к индивидуальной целостности и пластической завершенности образа. Лицам гвардейцев Цинь Шихуана приданы черты портретного сходства, но в соответствии с несколькими физиогномическими типами (то же относится к позднейшим официальным портретам). Туловище и конечности собраны из готовых типовых деталей. Статуи Будд чаще ваяли из глины, намазанной на деревянный каркас, и пластической цельности в них заведомо не предполагалось. Интересно, что перед разрушенными и безголовыми статуями, обнажившими свою внутреннюю пустоту, пожертвований даже больше, чем перед цельными изваяниями. Святость безличного присутствия для китайцев, очевидно, важнее святости лика-личности.

Пластический образ в Китае таким образом устраняет сам себя, являет напряжение между своим присутствием и отсутствием, своей достоверностью и иллюзорностью. В этом смысле он есть образ чистого динамизма (духа). А динамизм этот, как подсказал мне мой друг и спутник в путешествии Ю. В. Громыко, проявляется на фоне трех функций, или измерений, образа: во-первых, измерение миметическое, устанавливающее адекватность образа прототипу; во-вторых, измерение умозрительное, устанавливающее соответствие образа идее; в-третьих, измерение символическое, которое возводит образ к матрице опыта, пред-восхищающей все сущее, причем этот символизм образа как раз и обеспечивает посредование между умственным и вещественным сторонами образа. Соответственно, правда образа пребывает в его символической глубине. Объемность пластики предъявляет ее с наибольшей очевидностью. В этом смысле и циньское войско, и скульптуры Будды при всем их отличии от стиля классики обнажают изнанку классического искусства и, более того, – его внутренний предел. Выступая в роли негативного двойника или, если угодно, нежелательного соперника классики, выдающего ее секрет, скульптура по этой причине, возможно, не смогла развиться в полноценное искусство. Саморазрушение, как в дуньхуанских пещерах, забвение, подобно забвению циньской скульптуры, или возвращение к примитиву, наблюдаемое на позднем этапе китайской истории, оказывается ее логическим исходом. Случайно ли, что у большинства статуй в пещерных храмах Китая (правда, не в дуньхуанских, полностью сохраненных по указанию Чжоу Эньлая) и даже у мелкой пластики на деревянных фризах и решетках в китайских храмах отбиты головы? Обычно винят торговцев антиквариатом или хунвэйбинов. Но, может быть, у этого явления есть и более глубокие корни. Возможно, в нем угадывается присущая жителям Азии жажда превращения: вернуть лик в аморфность вещества и прозреть в материи сокровенный лик. Вот подлинная формула азиатского идеала всеобщего события-событийности: чтобы одно преобразилось в другое и… ничего не изменилось.

Голый лёсс

Представилась возможность поехать с группой соотечественников в любой район Китая, и я без раздумий выбрал юг провинции Шаньси: восточную часть Лессового плато, обвиваемую Желтой Рекой. Место самое что ни на есть глубинное, застойное, напоенное «ароматом древности», далекое от неоновых огней «нового Китая». Китайских интеллигентов оно ввергает в безысходную тоску (имею в виду нашумевший в конце 80-х телесериал «Скорбь реки»). Тогда же, весной 1989 года, я проделал месячное путешествие по этим местам, странствуя на разбитых деревенских автобусах и битком забитых поездах, толкаемых паровозами, ночуя на полустанках, а порой в старинных домах с роскошными резными колоннами. В то время этот край по причине его «отсталости» был еще закрыт для посещения иностранцев, и меня, случалось, выдворяли с полицией из глухих деревень. Правда, делали это по-дружески, с распитием водки и долгими расспросами о том, что творится в Союзе при Горбачеве…