Владимир Малявин – Цветы в тумане: вглядываясь в Азию (страница 20)

Фокусом всего святилища является «Зал Совершенномудрой Матери», посвященный родительнице основоположника цзиньского царства. Зал стоит на шести деревянных колоннах, обвитых непривычно тощими драконами – все-таки он посвящен женщине, и чрезмерные почести здесь неуместны. В истории за этой женщиной не числится иных достоинств, кроме того, что она родила гениального ребенка с царскими знаками на руке. Но для народа она оказалась более подходящим или, вернее, более доступным объектом поклонения подобно тому, как на Руси больше молились Богородице, чем Христу. Святую матерь, чей зал воздвигнут над «неиссякающим источником», молили о даровании воды. А напротив храма Совершенномудрой матери, как требовал обычай, вот уже около пяти веков стоит сцена для театральных представлений. Она имеет квадратную форму с помещением для актеров посередине и галереей со всех четырех сторон. В ранних сценах Китая даже не существовало разделения между сценической площадкой и задником, а представление могло идти сразу на трех сторонах, причем порой одновременно игрались два разных действия. Могу ли я сказать, что эти действия отражались друг в друге, как предполагает зеркальность театральной игры? Вот такова природа китайского взгляда: он подвижен, обращен вовнутрь и как бы расфокусирован, но только потому, что обладает внутренней полнотой и все проницает.

Сцена носит подобающее название: «Терраса Водного Зеркала». Надпись эта отсылает к древнему изречению: «В чистой воде и светлом зеркале отразится всякий образ». Театр, стало быть, зеркало жизни, и в нем отразится истинный образ (читай: сущность) любого явления. Театр учит распознавать добро и зло, красоту и уродство. Еще один из множества трюизмов, на которых стоит вековая мудрость Китая. Но этот трюизм не был бы частицей мудрости, если бы не таил в себе второе дно. Зерцало мудрости, учили китайские патриархи, обращено вовнутрь, и поэтому оно темное. Театральная игра, которая в Китае была непременной частью храмовых праздников и предназначалась богам, открывает в знакомом мире какую-то невидимую глубину: делая возможным «остранение» действительности, она внушает мысль о недоступном для физического зрения, но лишь божественной ясностью духа постигаемом зазоре между пространством самосознающего знания и внешним миром. Она подсказывает, что все видимое нами проявляется на самом деле в пустой, но вечнотекучей, как вода, зеркальности, каковая есть бездонное самоподобие просветленного сердца. В понятом так театральном действе претворяется, как сказал бы Мерло-Понти, «символическая матрица» опыта, «плоть мира» – всегда конкретная, но беспредметная правда телесного присутствия, предвосхищающего мир вещей. Это действо выявляет все формы, но в его свете все явленное опознается как «след», «тень», «печать» просветленного духа.

Святое место – бездонный колодец времени, зияющий в каждом мгновении. Оно делает доступными наидревнейшую древность и баснословные богатства духа. Ибо, повторюсь еще раз, нет ничего фантастичнее простейшей правды жизни. И не этот ли колодец времени являет воочию вертикальный пейзаж лессовых холмов, как бы обнажающий доисторические, небесные корни человечества? Что, конечно, не мешает небесной истине рядиться в одежды истории. Не бывает святого места без тянущегося за ним шлейфа исторической памяти.

Одним из первых красоту этого места оценил могущественный властитель Танской империи Ли Шиминь, который устраивал здесь роскошные банкеты, чтобы «отблагодарить богов за милость» (у царей особые отношения с богами). Позднее святилище посещали знаменитые поэты, а в XVII в. здесь несколько лет прожил в уединении замечательный художник Фу Шань, местный уроженец. В одном из павильонов музея выставлены его каллиграфические работы. Мое внимание привлекает смелая подпись на одном из листов: «Печать сердца Будды…»

Если на Цзиньском святилище лежит печать некоего родового тела лёссовых людей, то что такое это тело? Его планировка как будто лишена регулярности, почти хаотична. Здесь царит единичность события, неповторимость момента, внушающие радость открытия новых и неожиданных свойств жизни. Но ведь и наше собственное тело дается нам в хаосе разрозненных ощущений, а родословная семьи творится уникальными личностями и как бы игрой случая. Родовое тело не подчинено идее, оно есть пространство рассеивания форм, хаос единичностей, в котором опознается правда неисчерпаемой конкретности существования. Оно есть абсолютное место, некий китайский Dasein: нелокализованная конкретность, момент полной открытости и самовозрастания духа, в котором пустота просветленно-зеркального сознания сходится с пустотой самоотсутствия бытия еще до появления мира. Есть «чудесные» соответствия, которые существуют прежде соотносимых вещей. Есть правда, которая не требует доказательств. Пребывая в этой у-местности живой жизни, мы не столько находим истину, сколько ходим по ней, не столько нападаем на истинное слово, сколько падаем на него. И постигаем секрет жизненности китайской традиции. Ибо все зримое и переживаемое пройдет, но никогда не пройдет самое открытие видения.

Конкретность духовного озарения дается в виде того или иного типа, воплощающего вечно живое качество существования. В Зале Совершенномудрой матери с начала XI в. стоят деревянные статуи 42 слуг и прислужниц хозяйки зала, и каждая из них, сохраняя несомненную индивидуальность, олицетворяет собою определенный – и образцовый – тип душевного состояния. Грациозно-непринужденные позы, прелестные в их девической застенчивости лица. Но больше всех прославилась та из них, чье лицо кажется то плачущим, то смеющимся в зависимости от того, с какой стороны мы смотрим на него (прием уже знакомый по устройству театральной сцены и вообще распространенный в китайской скульптуре). Ведь сущность типа – это предел вещи, мгновение метаморфозы. В буддийском храме неподалеку есть зал, где стоят деревянные статуи всех 500 буддийских святых, и ни одна из них не похожа на другую. Откуда такое разнообразие психологических типов? Несомненно, от обостренной чувствительности, которую дарует духовное бодрствование. Тонкая игра чувств на лицах подвижников создает впечатление, что они вот-вот изрекут какую-то очень важную, очень нужную людям истину, но их уста сомкнуты в стоическом безмолвии. Да, эти святые живут в «море горечи», как буддисты называют жизнь, но наделены безграничной милостью. Местные жители называют их немыми и поясняют: угодники Будды откусили горький корень лотоса, и у них свело скулы…

Есть там и зал «защитников закона». Они изображены в динамичных, часто скрученных, как древний кипарис, позах, и даже направление их взгляда не совпадает с поворотом головы. Увидеть предмет сразу в нескольких ракурсах, одновременно спереди, сбоку и даже сзади – значит увидеть его во внутренней, недоступной физическому зрению полноте. Поистине, «свернувшийся будет цел» (еще одна древняя китайская поговорка). А в цельности рождается сила. Тела этих воинственных защитников истины в самом деле как будто распирает рвущаяся изнутри сила, лица исполнены страсти, глаза мечут молнии…

Статуи в местных храмах стоят парами или группами, обычно образуя некое контрастное единство или иерархический порядок, что не мешает им пребывать в живом, я бы сказал, сердечно-безмолвном общении между собой: толстяку противостоит худой аскет, немому – красноречивый проповедник, блюстителю дисциплины – весельчак; есть среди этого сонма святых и дети, напоминающие о святости детской невинности. Здесь святость нисходит в мир, становясь силой человеческого чувства и радостью вольного единения сердец в безыскуснейшем переживании жизни.

Требуется немалое духовное усилие для того, чтобы удержать во внутреннем видении всеединство «одного тела» человечества, охватить умственным взором безбрежное марево бытия, в котором жизнь уже неотличима от смерти. Такую способность в Китае приписывали «подлинному чувству». Сердечное прозрение словно каленой стрелой пронзает все планы жизни, скрепляя их в одно «тело Пути»…

У Поля Клоделя есть необычная трагедия «Отдых Седьмого дня», написанная по китайским мотивам. Ее сюжет таков: однажды земля стала исторгать обратно в мир живых захороненных в ней покойников. Император, «облаченный в крест тела своего», спускается в преисподнюю, чтобы узнать, чем он прогневал владыку подземного мира. Пройдя все круги ада, он достигает искупления – точки абсолютного равновесия, где недвижно и вечно стоят друг против друга Бог и Дьявол. Император возвращается к людям с лицом, «покрытым, как головня, собственным пеплом». Его рот корчится в безмолвии, возвещая людям истину, которая не вмещается в слова.

Мне все кажется, что пеплом на челе владыки, онемевшего от высшего откровения, были эта белесая земля и бледное небо древней лёссовой страны.

Коралл человечества

Одна из главных достопримечательностей провинции Шаньси – усадьбы местных богатых кланов, которым нет равных во всем Китае. Усадьбы эти – настоящая энциклопедия китайского быта и самая наглядная, самая впечатляющая иллюстрация вековечных устоев китайского уклада.