Распаренный рис, как правило, отбивали мужчины. Если в одном доме для этой работы собирались родственники, то между ними четко делились обязанности. Но когда готовили моти, предназначенное для хлебов, которые будут положены на алтарь Божества Нового года, пять-шесть человек били пестами рис в ступе одновременно. Этот обычай сохранился доныне в местности Хирата префектуры Симанэ[579]. Во время работы мужчины обменивались веселыми шутками. Существовал обычай: время от времени кто-нибудь из тех, кто только что отбивал рис, неожиданно ударял одного из присутствующих мужчин концом песта по спине или даже пытался дотронуться им до лица. В некоторых местах, например, в префектуре Идзумо[580], мужчины старались ударить концом песта своих жен, работавших или рядом, или в соседнем помещении. Эта игра-шутка (возможно, в прошлом связанная с фаллическим культом) никого не сердила, напротив, воспринималась всеми очень весело, создавала настроение праздничности.
Приготовленное из отбитою риса тесто делили на большие куски, обваливали в муке; в некоторых местах (например, в Идзумо) отдельные куски теста подкрашивали в розовый цвет. Затем из теста лепили хлебы-караваи, лепешки разных размеров.
В прошлом в некоторых районах хлеб и лепешки также делали мужчины. Однако более распространенным, вероятно, был обычай, при котором караваи, лепешки, колобки моти разделывали женщины.
Для участников приготовления моти существовали и определенные табу. К работе не допускались мужчины в трауре, менструирующие женщины, а также люди, о которых было известно, что они едят зайчатину и прочую дичь, которая считалась не вполне ортодоксальной пищей.
С приготовлением новогоднего моти всегда связано много интересных обычаев и обрядов. Так, в Нагасаки в XVII в. существовал обычай делать так называемые столбовые лепешки: последнюю порцию отбитого в ступе теста налепляли на самый толстый в доме столб-опору, а в 15-й день 1-го лунного месяца тесто снимали со столба и пекли из него лепешки. Этот интересный обычай описал в новелле «Рисовые лепешки в Нагасаки» Ихара Сайкаку[581], а художники XVII в. Ёсида Хамбэй и Макиэси Гэндзабуро запечатлели этот момент на гравюре.
В конце XIX в. особенно в городах существовали специалисты по приготовлению моти, которые под Новый год нанимались в богатые дома.
Интересную зарисовку сцеп приготовления моти в домах, зажиточных горожан Эдо в 60-х годах XIX в. дал Э. Гюмбер. По его словам, в семьях среднего сословия свято соблюдался старинный обычай устанавливать столы с различными кушаньями, в том числе и с рисовыми моти. Этими рисовыми хлебами угощались работники, домашняя прислуга, их дарили близким друзьям и родственникам. В предновогодние дни во всех домах «кухни наполняются хлебопеками и их подмастерьями, раздетыми до пояса, которые только и знают, что месят… Тесто месят обыкновенно в деревянных ступах, и горе тому, у кого пестик пристанет к тесту: его засмеют товарищи!»[582].
Из отбитого риса готовили караваи моти для украшения новогоднего алтаря, лепешки для различных новогодних угощений, делали «цветы из моти» (мотибана) и многое другое.
Мотибана — одно из новогодних украшений японского жилища. Это пучки прутиков, на которые налеплены или к которым подвязаны грозди небольших фигурных колобков, окрашенных в ярко-желтый и розовый цвет. Есть поверье, что каждый член семьи должен был по окончании празднеств съесть столько колобков мотибана, сколько лет исполнилось ему в этом году.
Рис. 33. Мотибана в крестьянском доме[583].
Мотибана, так же, как и маюдама, т. е. «сокровища в виде коконов», символизировали урожай плодов, а цвет их как бы предвещал скорую весну и цветение садов. Считалось, что их вид напоминал божеству года, входящему в дом, о его долге защищать поля и сады до сбора урожая. Мотибана и маюдама придавали вид цветов, хлебных зерен, плодов, рыбок, кулей риса и т. д. Во многих местах мотибана и маюдама готовили и готовят также к дню полнолуния, т. е. к 15-му числу 1-го месяца. В сельских районах префектур Иватэ, Сайтама, Кагосима маюдама и мотибана нередко украшали не только отдельные прутики, но и целые деревья. Прутики с мотибана или с маюдама подвешивали под потолком, над алтарем, составляли из них красочные композиции, устанавливали в цветочных вазах и ставили около алтаря, укрепив в деревянных кадушках, помещали около очага, на кухне. Деревья, украшенные колобками из моти, устанавливали рядом с камидана[584].
Во многих местах прутики украшали колобками мучного блюда, напоминающего клецки, — данго. В префектуре Сайтама, например, в местности Хигасимацуяма, в крестьянских домах на длинную ветку нанизывали 12 колобков данго как пожелание благополучия дому и домочадцам в каждом из 12 месяцев наступающего года. Каждый колобок закреплялся на специальном отросточке, таким образом создавалась полная имитация плодов. Такие ветки с 12 данго устанавливались около алтаря. В местности Титибу префектуры Сайтама прутики с нанизанными на них колобками устанавливали в деревянные кадки и ставили около очагов. Данго, как и мотибана и маюдама, обычно делали женщины.
Особая роль данго в новогодней обрядности, более всего тот факт, что они имитировали цветы на голых прутиках, породила, очевидно, поговорку: Хана ёри данго (букв. «Клецки лучше, чем цветы», иногда переводимую на русский язык как «Соловья баснями не кормят»), имеющую, возможно, и другой смысл, связанный с продуцирующей магией данго в новогоднем обряде.
Момент изготовления мотибана запечатлен и на одной из гравюр Тоёхиро[585]. Две женщины в нарядных кимоно украшают весеннее деревце «цветами» из моти: одна из них, склонившись над столиком, лепит из большого куска теста маленькие шарики, другая нанизывает их на ветви-прутики небольшого деревца. Многие прутики уже унизаны мотибана, и это искусственное, нарядное деревце создает настроение радости, ожидания счастья, приближения весны.
Рис. 34. Букет мотибана украшает комнату (Киото)[586].
С течением времени изготовление мотибана и маюдама стало утрачивать свое исключительно магическое, сакральное назначение, но по-прежнему играет важную функциональную и эстетическую роль в новогоднем убранстве жилищ.
Именно так озаглавлен 166-й дан «Записок у изголовья» Сэй-Сёнагон. И среди прочих явлений жизни, далеких, хотя и близких, Сэй-Сёнагон отмечает «последний день двенадцатой луны и первый день Нового года»[587].
Последний день каждого месяца называется по-японски мисока, а последний день года — о-мисока, т. е. «великий последний день месяца», или о-цугомори, т. е. «великий перелом». Вместе с ним начинается весь цикл новогодней обрядности.
Новогоднее празднество является своего рода психологической границей. Считалось, что к этому времени хлопоты, горести, неприятности, связанные с прошедшим годом, должны закончиться. Все стремились по возможности закончить к Новому году большинство дел, чтобы как можно меньше оставалось забот, переходящих со старого года на новый.
Последний день старого года был заполнен множеством забот. В домах заканчивали приготовления к празднику, все старались рассчитаться с долгами, завершить неотложные дела.
В городах в различных компаниях и фирмах завершение дел старого года отмечали совместными пиршествами. Великолепную зарисовку празднования окончания дел старого года подмастерьями — изготовителями сакэ дал Э. Гюмбер, наблюдавший его в окрестностях Эдо в 1864 г.: «Почтенная компания располагается под открытым небом и начинает угощаться морскими раками, горячими пирогами и свежим саки. Полные бокалы этого напитка уже вылиты в волны одного из притоков Семида-Гавы, и большой церемониальный кубок обошел круг пирующих; вслед за тем начинаются различные игры, имеющие главной целью выказать силу и ловкость состязающихся. Присутствующие держат пари за обе вступающие в состязание стороны; играющие схватываются за руки и начинают гнуть друг друга в противоположные стороны, или тянуть веревку, повернувшись спиною друг к другу, или поднимают с земли опахало, стоя на одной правой ноге, а левую загнув назад. Наконец, утомленные, они ложатся под кедры, и победители с наслаждением упираются ногами в спины побежденных, а остальная компания пускается в бешеный пляс. Затем все, молодые и старые, толпами возвращаются в город; их торжественное шествие есть не что иное, как пародия на парадные выходы даймиосов. Герольд, убранный током из ивовых ветвей, т. е. попросту с нахлобученной на голове курятной корзинкой, потрясает в правой руке черпальным ковшом, произнося глухим голосом знаменитое „станиеро“, на колени! Знаменосец вместо флага несет огромный пук перьев, которым обыкновенно сметают пыль с потолков, и сам принц является в виде Силена, которого ведут под руки дюжие парни. Вся эта свита, полуобнаженная, так же, как и сам принц, напоминает древние вакхические празднества, с той разницей, что древний тирс заменен деревянною саблею, болтающейся сбоку, а венок из виноградных лоз — смешным бумажным колпаком.
Пивовары, желающие щегольнуть своей грацией, играют веером в такт разных танцевальных „па“, которыми они разнообразят торжественное шествие кортежа. Другие приплясывают под звуки пустых бочонков, ловко вертя их на перекинутых через плечо бамбуковых палочках. Юный вождь, опираясь левой рукой на свою саблю, протягивает правую вперед и несет к ней пятку правой ноги.
