Владимир Малянкин – Пролиферации Вариантов (страница 3)

А временные течения пересекаются именно в такие утра, когда мы стоим перед чашкой кофе и выбираем не между «идти» или «не идти», а между «как я буду это переживать».

И фикус на подоконнике – это просто фикус. Пока мы не наделим его значением.

Глава 2. Сад расходящихся тропок

Рассуждение автора: О жестокости зеркал

Автор вынужден сделать грустное замечание. Читателю кажется, что он выбирает вариант развития событий. Это иллюзия. Варианты выбирают человека. Мысль – это не функция мозга. Мысль – это паразит или симбионт, который ищет себе носителя. Если в воздухе витает мысль о катастрофе, она обязательно приземлится на того, у кого «иммунитет» слаб, то есть кто проснулся с тяжестью в груди.

В этой главе мы увидим, как один и тот же человек (наш старый знакомый Андрей) в одно и то же время (8:00 утра) существует в двух разных физических пространствах одновременно, и как его двойники влияют на живую природу, которая, в отличие от людей, не обманывается временем.

Часть первая. Парк. (Восхищение)

В варианте, где Андрей помог архитектору, он не пошел сразу на собеседование. У него было сорок минут запас. И он решил пройти через Александровский парк.

Описание природы.

Воздух был плотным, как сбитые сливки. Ветви старых лип нависали над аллеей, образуя зеленый шатер, сквозь который пробивались редкие лучи. Они падали на землю не пятнами, а именно снопами, в которых танцевала пыльца.

– Посмотрите, – сказал Андрей никому. – Как в соборе.

Он остановился у скамейки, на которой лежал чей-то забытый шарф. Шарф был синий, шерстяной, абсолютно сухой, хотя ночью шел дождь. Андрей не взял его (мысль о чужой вещи его не смутила, он просто отметил: «Кто-то вернется»).

В этот момент временное течение было горизонтальным. Андрей шел, и время расстилалось перед ним, как ковровая дорожка. Каждый шаг утрамбовывал реальность.

Он смотрел на стволы деревьев. Кора казалась ему живой кожей. В одной из развилок он заметил муравьев, спешащих по своим делам, и испытал чувство родства с ними.

– Мы все куда-то спешим, – улыбнулся он.

Мысль, пришедшая в этот момент, была кристально чистой: «Я здесь, чтобы стать свидетелем этого утра. Это моя роль».

Он сел на другую скамейку, ту, что стояла на пригорке, и достал термос. Наливая кофе в крышку, он заметил, как белка спустилась по стволу и замерла напротив, глядя на него черными глазами-бусинами.

– И тебе доброе утро, – сказал Андрей, протягивая кусочек печенья.

Белка взяла его. Для Андрея это было таинством причастия.

Авторская ремарка:

В этом варианте Андрей не просто «был» в парке. Он растворялся в нем. Его восхищение питало пространство. Парк, почувствовав благодарного зрителя, отвечал ему взаимностью: ветер не дул, а ласкал; звуки города приглушались, как за стеной. Природа всегда выбирает тех, кто смотрит на нее без корысти.

Часть вторая. Парк. (Трагедия)

Ровно в то же самое время – 8:00 утра – второй Андрей (тот, кто прошел мимо архитектора) тоже оказался в парке. Но он шел другой аллеей, и это была та же самая аллея, но в другом слое бытия.

Он опоздал на собеседование. Ему сказали: «Мы вас больше не ждем». Он вышел из офиса с чувством, будто его выпотрошили. И побрел в парк, потому что идти больше было некуда.

Описание природы (та же, но иная).

Воздух здесь был сырым и липким. Ветви лип казались не шатром, а ловушкой. Снопы света были слишком яркими, они били по глазам, заставляя щуриться и спотыкаться о корни, выпирающие из земли, как костяшки пальцев утопленника.

Андрей шел, ссутулившись. Он увидел скамейку, на которой лежал синий шарф. Мысль, пришедшая в голову, была черной: «Кто-то забыл. Кто-то тоже несчастен. А может, это знак, что здесь холодно, и мне никогда не согреться». Он сел рядом с шарфом, но не взял его, а отодвинулся, как от прокаженного.

В этот момент временное течение было вертикальным. Оно падало на Андрея сверху, как водопад, и он стоял под ним, не в силах пошевелиться. Каждая секунда била по плечам, пригибая к земле.

Он смотрел на стволы. Кора казалась ему чешуей мертвого дракона. Муравьев он не заметил, а если бы заметил, то подумал бы о суетности и тщете.

Мысль, пришедшая в голову, была тяжелой: «Я лишний здесь. Природа меня не принимает».

Он сел на скамейку на пригорке. Кофе в термосе закончился еще утром. Вместо этого он достал помятую пачку сигарет. Закурил. Дым не поднимался вверх, а стелился по земле, как туман.

Белка спустилась по стволу. Она замерла напротив, глядя на него. Андрей посмотрел на нее.

– У тебя есть орехи? У меня ничего нет. Иди отсюда, – сказал он глухо.

Белка дернула хвостом и скрылась. Андрей почувствовал, что даже белка отвернулась от него. Это было подтверждением его ничтожности.

Часть третья. Монолог фикуса. (Пересечение времен)

В квартире Андрея, независимо от того, в каком варианте находился хозяин, на подоконнике стоял Фикус Бенджамина.

Растения – это свидетели, которые не могут лгать. Они не подчиняются пролиферации вариантов так, как люди. У фикуса нет воображения, у него есть только влажность почвы, направление света и молекулярный состав воздуха.

В 8:15 утра, когда Андрей-Восхищение сидел в парке и пил кофе с белкой, а Андрей-Трагедия курил в ста метрах от него, фикус в пустой квартире пережил аномалию.

Монолог фикуса (в переводе автора):

«Я чувствую корнями горшок. Горшок теплый с одной стороны (солнце) и холодный с другой (сквозняк из форточки, которую открыли утром). Но сейчас я чувствую странное.

Мой хозяин – он один. Но запахов два.

Сначала (в 7:15) ко мне подходили две руки. Одна – спокойная. Она проверила почву, она была нежной. Потом та же самая рука (или не та?) толкнула горшок, когда хваталась за штору, чтобы закрыться от солнца. Горшок чуть не упал.

Я не знаю, что такое “человек”. Я знаю, что есть вибрации.

Сейчас, в 8:15, в комнате никого нет. Но вибрации – двойные. Слева от меня (там, где стена) воздух пахнет кофе и счастьем. Справа (там, где балкон) воздух пахнет табаком и горечью.

Мои листья начинают поворачиваться. Это инстинкт. Я должен тянуться к свету. Но свет сейчас везде разный. Слева – ровный, золотой. Справа – пульсирующий, серый.

Я не могу выбрать, куда тянуться. Мои листья дрожат. Я разрываюсь.

Если бы я был человеком, я бы сказал, что хозяин оставил здесь две своих души. И одна душа греет меня, а другая – морозит. Я начинаю желтеть. Не потому, что мне плохо. А потому, что я – живой фильтр. Я впитываю ту неопределенность, которую он не смог разрешить в себе».

Авторская ремарка:

Вот она, плата за пролиферацию. Человек может существовать в двух вариантах одновременно, не сходя с ума (пока). Но предметы вокруг него – нет. Фикус желтел. В варианте «Восхищение» Андрей, вернувшись домой, этого не заметит, потому что для него фикус будет зеленым (реальность подстроится под его восприятие). В варианте «Трагедия» Андрей увидит желтый лист и скажет: «Я знал, всё умирает». Но объективно, с точки зрения автора, который видит все слои, фикус погибал именно от невозможности выбрать, каким быть.

Часть четвертая. Диалог через время. (Столкновение)

Кульминацией этой главы становится момент, которого не может быть в линейной реальности, но который случается в метафизике нашей книги.

Около 9 утра оба Андрея – из варианта «Восхищение» и варианта «Трагедия» – выходят из парка через одну и ту же арку. Они не видят друг друга, потому что находятся в разных слоях времени. Но в центре арки, под старым кирпичом, их временные течения пересекаются.

Андрей-Восхищение чувствует резкий порыв ледяного ветра, хотя вокруг тихо. Он останавливается, прислушиваясь. Ему кажется, что он слышит собственный голос, но жалобный, плачущий.

– Кто здесь? – спрашивает он вслух. В ответ – тишина.

Андрей-Трагедия, проходя под той же аркой, вдруг чувствует прилив тепла. На секунду его плечи распрямляются, и в голове, сквозь вату отчаяния, пробивается чужая мысль: «Я здесь, чтобы стать свидетелем».

Он оглядывается. Никого.

– Это у меня уже галлюцинации, – бормочет он и идет дальше, сутулясь, но тепло остается у него в груди еще несколько минут.

Диалог (которого не было, но который автор считает нужным записать):

Андрей-Восхищение: (думая) Я чувствую тебя. Ты – это я. Но почему ты так тяжело дышишь? Посмотри на небо. Оно же чистое.

Андрей-Трагедия: (думая) Небо – это крышка гроба. И ты не я. Я не могу так легко улыбаться. Это неприлично – улыбаться, когда всё рушится.

Андрей-Восхищение: Но ничего не рушится. Ты просто выбрал не ту трещину в асфальте.

Андрей-Трагедия: Я не выбирал. Это она выбрала меня.

В арке они проходят сквозь друг друга, не встретившись. Но в том месте, где их тела (как волны) интерферируют, рождается третий вариант, спящий. Тот самый Андрей, который останется дома и вообще никуда не пойдет.

Рассуждение автора в конце главы

Автор хочет предостеречь читателя от иллюзии, что «Восхищение» – это правильно, а «Трагедия» – это неправильно.