Владимир Малянкин – МЕРТВЫЙ СЕЗОН (страница 1)
Владимир Малянкин
МЕРТВЫЙ СЕЗОН
Пролог
Она проснулась от того, что кто-то царапался в дверь.
Это был не звук. Это было ощущение – вибрация, которая передавалась через пол, через стены, через подушку, на которой лежала ее щека. Кто-то царапался с той стороны, где коридор, где лестница, где выход на улицу. Царапался медленно, ритмично, как человек, который замерзает и пытается согреть руки. Или как тот, у кого уже нет сил стучать, но есть силы помнить, что за дверью – жизнь.
Аня открыла глаза.
Потолок был серым, с трещиной, которая шла от люстры к окну, как карта высохшей реки. Люстра не горела. Света не было уже три дня – с того момента, как отключили электричество, а за ним и воду, и отопление, и все, что делало этот дом жилым. Остался только газ в баллонах, который она берегла для плиты, и свечи, которые она зажигала только когда темнота становилась слишком плотной, чтобы дышать.
Сейчас было утро. Или вечер. Аня уже не различала. Зима смешала дни и ночи, смешала время, смешала все, кроме одного правила: когда темно – спи, когда светло – действуй.
Царапанье повторилось.
Аня села на кровати, натянула на плечи одеяло. В комнате было холодно – градусов пять, не больше. Дыхание превращалось в пар, и этот пар, подсвеченный бледным светом из окна, казался ей призраком, который она никак не могла прогнать.
– Кто там? – спросила она шепотом.
Царапанье прекратилось.
Тишина стала тяжелой, давящей. Аня слышала собственное сердце, собственное дыхание, собственный страх, который поднимался из груди в горло, сжимая его, как чужие пальцы.
А потом голос.
Тихий, мокрый, с хрипом, который делал слова почти неузнаваемыми.
– А-а-аня…
Она замерла.
Это был голос ее мужа.
– Аня… открой…
Она не двинулась с места. Она сидела на кровати, сжимая одеяло, и смотрела на дверь, за которой кто-то – или что-то – называло ее имя.
– Андрей? – прошептала она.
– Пусти… меня… – Голос был его, но не его. В нем не было тепла, не было интонаций, не было той насмешливой нотки, с которой Андрей всегда говорил: «Аня, ну что ты опять придумала?». В нем была только пустота. И холод. И что-то еще – что-то, что заставляло волосы на затылке вставать дыбом.
Аня медленно встала с кровати. Ноги не слушались, пальцы онемели от холода, но она сделала три шага к двери. Остановилась. Приложила ладонь к дереву.
Дерево было холодным. И влажным.
– Андрей, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты… ты вернулся?
– Вернулся… – Голос стал ближе, словно он прижался губами к щели между дверью и полом. – Пусти… я замерз…
– Но ты… – Аня запнулась. Слова не шли. Как сказать человеку за дверью, что он не может войти, потому что он умер три дня назад? Как сказать мужу, что она видела его тело, что она закрыла ему глаза, что она сидела рядом с ним всю ночь, пока он не стал холодным, как эта дверь?
– Я знаю… – прошептал голос. – Я знаю, что умер… Но я вернулся… для тебя…
Аня отшатнулась от двери, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его, перекрывая все остальные звуки. В ушах шумело, перед глазами поплыли темные круги.
– Ты не он, – сказала она. – Ты не Андрей.
– Я он… – Голос стал настойчивее, громче. – Аня… открой… я не сделаю тебе больно… я просто хочу… быть с тобой…
Царапанье возобновилось. Теперь оно было быстрее, агрессивнее, и Аня услышала, как дерево начинает трещать. Дверь была старой, тонкой, и тот, кто был с той стороны, уже не царапался. Он долбил.
– Открой! – Голос сорвался на крик, в котором не осталось ничего человеческого. – Открой, сука!
Аня бросилась к окну. Рама не открывалась – ее заклинило еще в первый мороз, и она не смогла выбить ее, сколько ни пыталась. Она схватила стул, размахнулась, ударила по стеклу.
Стекло треснуло, но не разбилось.
– Открой! – Голос за дверью перешел в визг, в котором слышалось что-то животное, первобытное. Дверь хрустнула, и Аня увидела, как в щель просунулись пальцы – синие, опухшие, с черными ногтями.
Она ударила стулом еще раз, и стекло разлетелось вдребезги. Холодный воздух ворвался в комнату, и вместе с ним – тишина. Голос за дверью смолк. Пальцы исчезли.
Аня высунулась в окно, посмотрела вниз. Два этажа. Снег. И темнота, в которой не было ничего, кроме деревьев, которые качались на ветру, как мертвецы на виселицах.
Она перекинула ногу через подоконник, порезалась о стекло, но не почувствовала боли. Вторую ногу. Руки скользили по мокрому камню, пальцы не слушались, но она держалась. Держалась, хотя знала, что если упадет, то сломает ноги, а если сломает ноги, то не сможет бежать, а если не сможет бежать…
Дверь за ее спиной рухнула.
Аня отпустила подоконник и полетела вниз.
Снег принял ее мягко, но удар был сильным. Она перекатилась, вскочила, чувствуя, как что-то хрустнуло в лодыжке, и побежала. Не оглядываясь. Не думая. Просто бежать, пока ноги несут, пока сердце бьется, пока она еще жива.
Позади, на втором этаже, в разбитом окне, появилась фигура. Мужчина в разорванной рубашке, с лицом, которое было когда-то лицом ее мужа. Он смотрел на нее, и в его глазах – мутных, белых, без зрачков – не было ничего, кроме голода.
– А-а-аня… – прошептал он, но ветер унес его голос в темноту.
Аня бежала по снегу, оставляя за собой темные следы крови, и думала только об одном: как далеко она сможет уйти, прежде чем они ее найдут.
Она не знала, что это только начало.
Она не знала, что мир уже мертв.
Она не знала, что те, кто выжил, – это не люди. Это звери. И она станет одним из них. Или умрет.
Глава 1
Тот, кто не умер
Спустя три месяца.
Глеб проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.
– Вставай, – голос был шепотом, но в нем слышалась сталь. – Они здесь.
Он открыл глаза. Над ним склонился Павел – бывший военный, теперь главный охотник их маленького лагеря. Лицо у Павла было серым, на щеке – свежий шрам, который он получил две недели назад, когда они отбивались от стаи на трассе.
– Сколько? – спросил Глеб, садясь.
– Не знаю. Десятка два. Может, больше. Идут со стороны леса.
Глеб натянул куртку, застегнул ее до горла. Спал он в одежде – как и все здесь. Раздеваться было слишком опасно. И слишком холодно.
– Видели нас?
– Пока нет. Но учуют. Ветер меняется.
Они вышли из палатки. Лагерь их был маленьким – пять палаток, две машины, костер, который гасили на ночь. Людей – четырнадцать. Восемь мужчин, четыре женщины, двое детей. Когда-то их было больше. Но зима и мертвые сделали свое дело.
Солнце еще не встало, но небо на востоке уже светлело, и в этом сером, размытом свете Глеб увидел их.
Они шли по опушке леса, медленно, шаркая ногами по снегу. Их было много – не два десятка, а все тридцать, а может, и сорок. Они двигались нестройной толпой, натыкаясь друг на друга, падая, поднимаясь, но не останавливаясь. Их лица были серыми, как зимнее небо, глаза – мутными, рты – открытыми, и из них вырывался пар, который в холодном воздухе казался дымом.
– Твою мать, – выдохнул Павел. – Откуда они все взялись?
– Неважно, – сказал Глеб. – Надо уходить.
– Куда? Дорога завалена, кругом лес, в машинах горючки на полсотни километров…
– Тогда будем драться.