Владимир Малянкин – Мертвый сезон - 2 (страница 2)

— Возможно, там споры в анабиозе. Тот самый штамм, который не убивает носителя, а выключает его. Если мы добудем образец, я смогу синтезировать сыворотку. Не вакцину — именно сыворотку. Экстренную. Для живых.

В наступившей тишине было слышно, как потрескивает керосин в лампе.

— Сколько у нас времени? — спросил Илья.

— Мало. Очень мало. Период полураспада реагентов в хранилище — максимум полгода. Сейчас пятый месяц.

— Значит, месяц.

— Меньше. Дорога займёт неделю. Если повезёт.

Егор вдруг поднялся и вышел наружу, даже не накинув капюшон. Анна посмотрела ему вслед, но Илья жестом остановил её.

— Не ходи. Ему нужно спросить у ветра.

— Ты в это веришь?

— Я верю в то, что он знает тундру лучше нас. А во что он верит — не моё дело.

Снаружи.

Мир за порогом бытовки был инопланетным. Непривычный глаз не нашёл бы здесь ничего знакомого: ни деревьев, ни горизонта в привычном смысле. Только бесконечная, уходящая во тьму снежная равнина, подсвеченная снизу мертвенным светом, отражённым от низких туч — газовый факел где-то за сопками всё ещё горел, пожирая остатки метана.

Егор стоял лицом к северу. Ветер трепал мех его малицы, высекал из глаз скупую слезу, которая тут же застывала на скулах ледяной крошкой. Он молчал. Он слушал.

Где-то глубоко под толщей снега и базальта, в кимберлитовых трубках, спало то, что предки называли Хозяином Нижнего мира. Егор не верил в вирусы. Вернее, верил, но считал их не причиной, а следствием. Вирус не приходит сам. Вирус — это гнев земли, которую осквернили буровыми вышками, шахтами, ядерными зарядами, заложенными в пласты для повышения дебита нефти. Люди проткнули кожу земли, и из раны вытекла чёрная кровь, а следом — Белые. Не мёртвые. Хуже. Заражённые, у которых холод отнял способность гнить, но оставил способность ждать.

Он обернулся к бытовке. В проёме стоял Илья — грузный, сутулый, с лёгкими, изъеденными шахтной пылью. За его спиной маячил силуэт Анны.

— Хэ-э-эй! — крикнул Егор в темноту. И тише, почти шёпотом, на родном языке добавил что-то, что унесло ветром.

Из пустоты никто не ответил. Только где-то очень далеко, на грани слышимости, завыла собака. Или не собака — псы давно одичали и ушли в тундру, смешавшись с волками.

— Согласен, — бросил он, проходя мимо Ильи. — Идём на плато. Но возьмём не через перевал. Через шахту.

Илья закашлялся — глубоко, надсадно, с бульканьем. Сплюнул в снег. Слюна была тёмной, как и всегда в последнее время.

— Шахта «Маяк»? — переспросил он. — Ты знаешь, что там случилось.

— Знаю. Поэтому и предлагаю. Мёртвые места — самые безопасные. Туда даже Белые не сунутся.

— Почему?

— Потому что там уже есть свои мёртвые. И они никого не пускают.

Егор откинул полог и скрылся в тепле. Илья остался снаружи. Он смотрел на северо-восток, где небо подпирали трубы мёртвого комбината — чёрные, обледенелые, похожие на окаменевшие хоботы доисторических животных.

Шахта «Маяк». Он работал там пятнадцать лет. Он знал каждый штрек, каждый вентиляционный короб. Он знал людей, которые остались там навсегда, когда началась эвакуация и кто-то принял решение взорвать ствол, чтобы заражённые не вышли на поверхность.

Взрывали свои.

Он накрыл ладонью каску. Трещина привычно обожгла холодом.

— Ну здравствуй, Маяк, — сказал он в пустоту. — Давно не виделись.

И тьма сомкнулась за его словами, как вода над утопленником.

Той же ночью. Сборы.

Анна перебирала инструменты. Скальпель, два зажима, иглодержатель, рассасывающаяся нить — всё, что осталось от операционной. Она разложила их на расстеленной простыне, словно готовилась к ритуалу. Дрожь в пальцах усилилась, когда она взялась за скальпель. Лезвие поймало отблеск лампы и послало зайчика на стену.

Там, на стене, висел чей-то портрет — вырезанная из журнала фотография балерины в прыжке. Странный артефакт прошлой жизни. Кто-то жил в этой бытовке, кто-то мечтал, кто-то ждал отпуск, чтобы улететь на материк, в тепло, в лето, в зелень. Теперь балерина смотрела, как женщина с трясущимися руками готовится вскрывать замороженные тела.

— Ты сможешь? — спросил Илья, кивая на её руки.

— Смогу. Когда надо — смогу. Это психосоматика. В момент операции включаются другие механизмы. Мышечная память.

— А если нет?

— Тогда ты умрёшь, а я останусь без сыворотки. Простая арифметика.

Он усмехнулся. Зубы у него были плохие — цинга уже давала о себе знать. Воспалённые дёсны кровоточили при каждом прикосновении.

— Ты страшная женщина, Анна.

— Я практичная. Это разные вещи.

За стеной Егор затянул вполголоса песню. Гортанные звуки наплывали волнами, то взлетая к высоким нотам, то опускаясь в басовитое бормотание. Слов Илья не понимал, да их, возможно, и не было — одна мелодия, древняя, как эти скалы, и тоскливая, как вой пурги.

— О чём он поёт? — спросила Анна.

— О реке, которая течёт под землёй. О рыбе, которая плывёт против течения, чтобы умереть. О человеке, который идёт туда, откуда не возвращаются. Обычный эвенкийский хит, — Илья помолчал. — Про нас поёт.

Сборы закончили к трём часам ночи. В рюкзаки легли: сухой паёк на десять дней, альпинистские верёвки, налобные фонари, аккумулятор от сломанного снегохода (Егор приспособил его для питания рации), три дымовые шашки, карабин с девятью патронами и геологический молоток.

Отдельно, в контейнере из пенопласта, Анна уложила пробирки для образцов. Стерильные. Последние.

— Выступаем через час, — сказал Илья. — Пока темно, но луна в первой четверти. Даёт достаточно света. Белые в лунном свете становятся сонными. Егор говорит — лунный свет размывает границу между мирами, и они путаются, не понимают, где находятся.

— Он действительно в это верит?

— Неважно. Это работает. Значит, это правда.

Анна погасила лампу.

Темнота обняла их, как старая знакомая — плотная, морозная, пахнущая соляркой и звериной шерстью.

Где-то далеко, на плато Путорана, среди замёрзших водопадов и базальтовых каньонов, ждала лаборатория «Кимберлит-4». Ждала уже тридцать лет. И вместе с ней ждал ответ — можно ли остановить конец света, поселив внутри человека другой конец, поменьше.

За час до выхода Илья взял каску с трещиной, повертел в руках, а затем надел на голову.

— Оберег? — спросила Анна.

— Память, — ответил он. — Самая тяжёлая вещь на свете.

Глава 2. Шахта «Маяк»

Илья первым вошёл во тьму.

Не в переносном смысле — в буквальном. Он откинул проржавевший лист железа, закрывавший вход в вентиляционный штрек шахты «Маяк», и шагнул внутрь горы. Луч налобного фонаря выхватил из мрака стены, покрытые изморозью, похожей на седую шерсть. Воздух пахнул в лицо сыростью, ржавчиной и чем-то сладковатым — так пахнет старое дерево, когда его ломаешь пополам.

Анна задержалась у входа. Там, снаружи, ещё существовало небо — низкое, мутное, подсвеченное газовым факелом, но всё-таки живое. Здесь, внутри, начиналась другая география. География вечной темноты.

— Долго нам идти под землёй? — спросила она.

— Семь километров основным квершлагом, потом поворот в забой триста двенадцать, — голос Ильи звучал глухо, будто гора уже начинала его поглощать. — Оттуда через вентиляцию на восточный склон. Если завалов нет — выйдем к вечеру.

— А если есть?

— Тогда останемся здесь. Навсегда.

Егор прошёл мимо них бесшумно, лишь мазнув лучом по своду. Свод был высокий, теряющийся где-то вверху, и от этого становилось не по себе — словно они попали в глотку каменного зверя.

— Здесь плохо, — сказал эвенк одними губами.

— Ты про что?

— Про всё. Воздух мёртвый. Камень помнит. Здесь много боли.