Владимир Малянкин – Мертвый сезон - 2 (страница 3)
Илья не ответил. Он и сам чувствовал. Каждые десять метров давались ему с трудом: лёгкие горели, кашель рвал грудь изнутри, а перед глазами плыли тени. Тени людей, которых он знал. Бригадир Савельев, вечно хмурый, с вечной папиросой в углу рта. Молодой взрывник Костик, который на спор мог пройти по узкоколейке с завязанными глазами. Табельщица Люда, разносившая чай в термосах с нарисованными цветами.
Все они остались здесь.
Илья помнил этот день по минутам. Утренняя планёрка. Замеры метана. Звонок из диспетчерской — на поверхности творится что-то непонятное, перекрывают дороги, в Норильске военные. Потом связь оборвалась. Потом в динамиках загремел голос начальника участка: «Всем оставаться на местах! Никому не подниматься! Это приказ!»
А потом был грохот. Земля дрогнула так, что со свода посыпалась порода. Кто-то — до сих пор не знал, кто именно, — принял решение взорвать ствол. Замуровать себя вместе со всеми, кто не успел эвакуироваться. Двести тридцать четыре человека. Шахтёры, электрики, маркшейдеры, две санитарки из подземного медпункта.
Илья успел. Он был у самого подъёмника, когда рванул заряд. Взрывная волна швырнула его в клеть, каска треснула, рёбра хрустнули, но клеть пошла вверх. Его выдернуло из смерти за волосы, как библейского пророка.
Каска осталась. Трещина осталась. И двести тридцать четыре голоса, которые теперь звучали в его кашле.
— Стойте, — Анна замерла на полушаге. — Вы слышите?
Все трое замерли. Где-то впереди, в абсолютной черноте квершлага, раздался звук. Мягкий, ритмичный, почти интимный.
— Телефон, — выдохнул Илья. — Это шахтный телефон.
— Откуда здесь телефон? — голос Анны дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Здесь никого нет. Здесь тридцать лет никого нет!
Звук повторился. Он шёл оттуда, где по плану должна находиться диспетчерская третьего горизонта.
Егор медленно стянул с плеча карабин. Девять патронов. Теперь их, возможно, станет восемь.
— Не ходи туда, — сказал он. — Это зовёт не человек.
— А кто? — спросила Анна.
— Тот, кто умеет ждать.
Илья уже шёл. Луч его фонаря прыгал по рельсам узкоколейки, по брошенным вагонеткам, по стенам, на которых кто-то когда-то написал мелом: «Простите нас». Надпись была старая, почти стёртая, но ещё читаемая.
— Илья! — Анна схватила его за рукав. — Егор дело говорит. Это может быть что угодно. Акустическая ловушка. Белые научились повторять звуки, ты сам рассказывал!
— Это не Белый, — он высвободил руку. — Это телефон. Самый обычный. Я его помню. Он висел у входа в диспетчерскую. По нему передавали распоряжения из нарядной.
— Илья, послушай меня! Мы не можем рисковать. У нас контейнеры для образцов. У нас задача…
— У меня здесь люди, Анна. — Он обернулся, и свет её фонаря упал на его лицо. Оно было страшным — лицо мертвеца, который ещё не лёг в могилу. — Они звонят. Понимаешь? Они звонят. А я не беру трубку. Уже тридцать лет не беру трубку.
Он двинулся дальше. Анна и Егор переглянулись. Взгляд эвенка был тёмным и пустым, как вода в глубоком омуте. Но он кивнул.
— Пусть идёт. Это его ствол. Его забой. Если не ответит сейчас — не сможет дышать дальше.
— Ты говоришь как шаман.
— Я говорю как человек, который видел, что бывает с теми, кто не хоронит своих мёртвых.
Дверь была приоткрыта. Илья помнил её железной, крашенной в ядовито-зелёный цвет, с табличкой «Посторонним вход воспрещён». Сейчас краска облупилась, табличка висела на одном гвозде, а дверь застыла в вечном сквозняке — открытая ровно на ширину человеческого плеча.
Телефон звонил. Чёрный аппарат без диска — только трубка на рычаге и тумблер переключения линий. Он висел на стене, и от него тянулся провод, уходящий в потолочную проводку. Илья знал: этот провод мёртв. Линию перерезало взрывом. Связи нет и быть не может.
Но телефон звонил.
— Ты слышишь? — прошептал он. — Вы слышите?
— Слышим, — голос Анны был сухим, как прошлогодняя листва. — Не подходи к нему.
— Это конденсат, — сказал Илья. — Где-то в проводке скопилась влага, замыкает контакт. Вот он и трезвонит. Простая физика.
Он врал. Они все это понимали. Конденсат не стучит с интервалами, похожими на человеческое сердце.
Илья шагнул в диспетчерскую. Луч фонаря обвёл помещение: стол, заваленный бумагами (белыми, не пожелтевшими — мороз законсервировал даже бумагу), график дежурств на стене, кружка с мёртвым чаем, шапка-ушанка на гвозде. И телефон. Чёрный. Молчащий. Только что трезвонивший, а теперь — немой, как надгробный камень.
— Ну вот, — выдохнул Илья. — Заткнулся.
Он потянулся к трубке.
— НЕ ТРОГАЙ! — крикнула Анна, но поздно.
Пальцы сомкнулись на бакелитовой трубке. Холодной. Мертвецки холодной. Он поднёс её к уху.
Тишина. Абсолютная, звенящая, как натянутая струна. Илья уже хотел повесить трубку обратно, когда услышал это.
Дыхание.
Медленное, влажное, с присвистом. Так дышит человек с отёком лёгких. Так дышит умирающий.
А потом — голос. Далёкий, как эхо в горах. Знакомый до дрожи в позвоночнике.
Трубка выпала из его рук и закачалась на витом шнуре, издавая тот самый звук.
— Илья! — Анна трясла его за плечи. — Что там? Что ты слышал?
Он открыл рот, но кашель скрутил лёгкие раньше, чем слова успели родиться. Он согнулся пополам, выхаркивая во тьму чёрную слизь. На бетонный пол диспетчерской упали тёмные капли.
— Голос, — прохрипел он, отдышавшись. — Это был голос Савельева. Бригадира. Он погиб здесь. Тридцать лет назад.
— Это галлюцинация, — отрезала Анна, хотя её собственное сердце билось где-то в горле. — Кислородное голодание плюс стресс. Плюс твой хронический бронхит. Мозг дорисовывает картинку. Это нормально.
— Нормально? — Илья выпрямился. Свет его фонаря упал на стену за спиной Анны. — Тогда посмотри туда. Это тоже нормально?
Она обернулась.
На стене, рядом с графиком дежурств, были слова. Написанные мелом. Свежие. Белые на сером бетоне, влажные, будто их начертили только что.
Анна отшатнулась. Егор вскинул карабин.
— Уходим, — сказал он. — Немедленно.
— Но здесь никого нет! — Анна обвела помещение фонарём. — Только мы! Никого!
— Здесь есть они, — эвенк кивнул на стены, на свод, на пол, на сам воздух. — Они везде. Вся гора — это братская могила, которую вы запечатали взрывом. И они не простили. Они хотят, чтобы вы остались. С ними. Навсегда.
В этот момент телефон зазвонил снова. Но теперь это был не стук. Это был голос. Человеческий голос, льющийся из трубки, висящей на шнуре. Десятки голосов. Сотни. Они шептали, плакали, звали по именам.
И среди этого хора Илья различил ещё один звук — далёкий, но приближающийся. Шарканье. Множество ног, волочащихся по каменной крошке.
Они шли.
Белые.
Или те, кем стали шахтёры, замурованные в забое.