Владимир Малянкин – Ампутация души (страница 2)

Я не любил яблоки. Никогда не любил. Но фантомная сладость уже растекалась по языку.

3.

Ночью мне приснился хирург.

Он стоял у прозекторского стола, и свет лампы вырезал из темноты только его руки – длинные пальцы, седая щетина на костяшках, часы «Победа» на кожаном ремне. Лица не было.

– Ложитесь, – сказал он.

Я лёг. Стол был холодным, но не металлическим – скорее, мраморным. Или костяным.

– Что вы будете удалять? – спросил я.

– Всё лишнее.

Он взял скальпель. Лезвие блеснуло, как молния в банке с формалином.

– У каждого человека есть скелет, – сказал хирург, проводя пальцем по моему запястью. – Но у некоторых костей слишком много. Лишние позвонки. Лишние рёбра. Лишние надежды.

Он надрезал кожу. Я не чувствовал боли.

– Первым делом убираем страх высоты. Он крепится к шейному отделу. Потом – способность краснеть. Это сосудистая реакция, примитив, рудимент. Потом – музыку.

– Музыку?

– Да. Ту, что играла на вашей свадьбе. «Nothing Else Matters» в обработке струнного квартета. Она мешает вам спать по ночам. Вы ведь не спите?

– Не сплю.

– Вот видите.

Он вынул что-то блестящее и влажное. Это пульсировало в его ладони, как медуза, выброшенная на берег.

– Что это? – спросил я.

– Ваше первое воспоминание. Пластиковое ведёрко, совок, песочница во дворе. Вы построили замок, а мальчик Саша его разрушил. Вы плакали. С тех пор вы боитесь, что всё, что вы строите, разрушат.

– Я не помню этого.

– Конечно, не помните. Я же его вынул.

Он бросил медузу в банку. Она мягко стукнулась о стекло и замерла.

– Теперь вы свободны, – сказал хирург. – Можете идти.

Я сел на столе. Моей левой руки снова не было.

– А это? – спросил я, кивая на пустое плечо. – Вы вернёте?

Хирург наклонился к самому моему лицу. У него не было глаз – только две гладкие, затянувшиеся культи.

– Я ничего не возвращаю, – сказал он. – Я только отрезаю.

Я проснулся в три часа ночи. Телефон мигал уведомлением: Аня б/у прислала смайлик. Яблоко.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок. Где-то в недрах квартиры мерно гудел холодильник – единственный орган моего тела, который всё ещё работал без перебоев.

Я попытался вспомнить песню, которая играла на нашей свадьбе. Вспомнил только название: «Ничто иное не имеет значения».

Может быть, хирург был прав.

Может быть, действительно не имеет.

Часть первая. Эпидуральная анестезия (продолжение)

4.

В субботу утром я долго стоял перед зеркалом.

Не потому, что собирался особенно тщательно. Я пытался понять, как выглядит человек, который забыл имя бывшей жены. У него должны быть впалые щеки? Темные круги под глазами? Тонкие, плотно сжатые губы человека, который разучился просить прощения?

В зеркале отражался обычный мужчина тридцати двух лет. Усталый, но не изможденный. Лысеющий, но не лысый. Серебристая нить седины у виска – наследственное, у отца так же.

Я надел синий свитер. Аня говорила, что этот цвет мне идет. Или не говорила? Я уже не был уверен.

В прихожей я замешкался у вешалки. Левая рука привычно потянулась к полке с ключами – и встретила пустоту. Я снова забыл.

С момента ампутации прошло пять лет. Моя левая рука исчезла в тот самый день, когда Аня сказала: «Я ухожу». Я тогда стоял на кухне, резал лук, и нож соскользнул. Пореза не было – я даже не почувствовал прикосновения лезвия. Просто в одно мгновение пальцы перестали сжимать рукоятку. Они разжались, и нож упал на пол с удивительно тихим, почти ватным звуком.

Аня думала, что я плачу из-за нее. На самом деле я плакал из-за руки.

Я взял ключи правой рукой и вышел.

5.

Аня жила в том же доме, что и пять лет назад.

Домофон встретил меня знакомым дребезжанием. Кнопка с цифрой 47 стерлась до белого пятна – миллионы прикосновений превратили пластик в воспоминание. Я нажал, в динамике хрюкнуло, и железная дверь запела свою тоскливую песню.

Лифт не работал. Четвертый этаж.

Я поднимался медленно, считая ступени. Тридцать две – до первого пролета. Еще двадцать – до второго. Между вторым и третьим – пятнадцать, потому что строители сэкономили. Я помнил это число. Я забыл имя женщины, с которой прожил четыре года, но помнил количество ступенек в ее подъезде.

Душа ампутирует неравномерно.

Аня открыла дверь до того, как я позвонил. Стояла на пороге в растянутом сером свитере, который я купил ей на Новый год – кажется, в две тысячи семнадцатом. Свитер был велик на два размера, и она тонула в нем, как подросток в отцовской куртке.

– Ты похудел, – сказала она вместо приветствия.

– Ты тоже.

Это была неправда. Аня располнела – в хорошем смысле, по-женски округлилась, перестала быть той острой, голодной девочкой, которая пила черный кофе на завтрак и считала каждую калорию. В ее теле появилась мягкость. Или, может быть, я просто забыл, какой она была.

– Проходи.

Я вошел.

Квартира не изменилась. Те же бежевые обои, тот же диван, на котором мы смотрели «Остаться в живых» и спорили, кто на самом деле в гробу. Та же люстра с тремя недостающими плафонами. Только книжные полки опустели наполовину – мои книги она, видимо, выкинула или отвезла в библиотеку.

Я искал следы другого мужчины. Мужские тапки, мужскую зубную щетку, бритвенный станок на полочке в ванной. Я не нашел ничего. Это почему-то разозлило меня сильнее, чем если бы я нашел.

– Садись, – Аня кивнула на кухню. – Чай будешь?

– Буду.

Я сел на табурет – тот самый, что вечно скрипел. Он скрипнул. Хорошо, когда вещи остаются верны своим привычкам.

– С мятой? – спросила она, открывая шкаф.

– С мятой.

Я врал. Я ненавижу мятный чай. Но я забыл, какой чай я люблю на самом деле.

Аня включила чайник. Спиной ко мне, заваривая мяту, она сказала:

– Ты так и не женился.

Это не было вопросом.